Позднее Ctrl + ↑

Изнанка весны

Весна в городе — обратная сторона пробуждения природы. Здесь удлинняющемуся дню не виден её истинный лик, ещё тёплый ото сна, умытый талыми водами. Здесь рассвет года ничто не красит. Снежные наносы то превращаются в грязь, то вновь застывают, повинуясь схватке двух сезонов. Истаивая, открывают земную неустроенность, обнажают весь многочисленный сор, оставленный людьми и их менее разумными охвостьями. В тягучих лужах цвета кофе с молоком, подёрнутых радужной плёнкой нефтяных разводов, тонут останки дорожного полотна, уносимые в безвестность замызганных обочин.

Город, каким его делают люди. Отечественники слишком горды, чтобы убирать за собой и теми, кого приручили, содержать дорожное хозяйство в исправности и благополучии. Пускай земля подле мусорниц усеяна бумажками, битыми склянками и разной мелкой дребеденью, но зато у нас ракеты, зато у нас космос и победительные рапорты в новостном ящике! Лишь на берегу реки, покойной и умиротворённой под истончающимся, чернеющим льдом, разум отстраняется от ветхого асфальта и сумрачного бетона, уступая место мысли легкокрылой и необременённой земною суетностью.

Весенний город хорош полусонными, прохладными утрами, когда пыльные дворы, окружённые блёклыми коробами многоэтажек, почти безмолвны. Тогда с ним проще быть в ладу. Мириться и прощать.

2014   Проза   Сочинения   Увидел

Понедельник

Ночь. Беспокойные, тревожные сны перемежаются краткими пробуждениями. Смысл виденного смазывается, ускользает, но остаётся гнетущее чувство. Что-то будет. Утро поначалу, казалось, не оправдывает предчувствий, но стоило только переступить порог заводской проходной, как череда суетных совпадений подхватывает и вовлекает в круговерть, вынырнуть из которой получается лишь когда стрелки отмеряют шестой час пополудни. Значит, вновь пора спешить, забыв об ужине, чтобы поспеть на вечерние занятия.

Натужно движется вечерний город. Искуситель настораживает ловушку, и я охотно в неё попадаюсь, становясь вторым в троице, променяв холодный гранит познания на уютный полумрак заведения в восточном вкусе. Кружка тёмного да кружка светлого сообщают мыслям плавное, размеренное течение, напряжённость уходит. Погожий вечер и мягкий блеск предзакатного солнца воодушевляют на труд и на подвиги, и четверть часа скорого шага приводит меня на середину занятия. С подходящим настроем легко наверстать и даже несколько опередить его течение.

2013   Жизнь   Заботы   Проза

На берегу

Четвёртый день ледохода. Солнце по-весеннему пригревает, погода ясная, ни облачка в небесной лазури. Большой лёд сошёл, теперь настал черёд льда из мелких речек, что оттаяли ранее, но ждут своей очереди «на вынос».

Снежно-серые осколки шуршат, поворачиваясь, сталкиваются, скрежеща, наползают друг на друга и вновь расходятся. Прозрачные осколочки поменьше суетятся в просветах, поблескивая на солнце, торопятся следом за течением с мелодичным перезвоном.

Поодаль, где река образует излучину, движение замедляется, возникает затор — цепляются льдины за отлогий берег, а сзади наседают новые, выталкивают их дальше — и вот лежат они недвижимо средь гальки и песка, на иных сверкают кристаллики, чисто хрусталь.

Пробую ногой широкую, тяжёлую ледяную плиту, вдающуюся в чернильную речную синь — под лучами весеннего солнца она осела, но ещё способна держать — и делаю шаг навстречу ледоходу, потом ещё один и ещё. Останавливаюсь почти у кромки льда.

Смотрю то вправо — на прибывающий лёд, то влево — на лёд, уносимый течением к дальнему затору, то перед собой, а мысли мои уносятся далеко, туда, где вечная чернота, не скрытая лазурной вуалью земного неба, и звёзды подступают ближе, взирают пристально и жёстко.

Хорошо думается под шорох ледяных караванов, но постепенно они редеют, ширится синь речного полотна меж берегами. Постою ещё немного, и пора возвращаться.

Обратный путь держу через знакомую яблоневую аллею. Помню эти деревца совсем маленькими, немногим выше меня, тогдашнего, а сейчас высоки они, раскидисты, ветви их сплетаются куполом над головой.

Скоро яблони вполне очнутся от зимнего оцепенения и облачатся в листву, а когда свежую зелень усеют россыпи розовато-белых цветков, аллея сказочно преобразится, станет будто местом из снов.

Есть своё очарование у багряно-золотистого, торжественно-печального времени увядания и угасания, но мне ближе юность природы в тонах чистой лазури и зелени, пора освобождения и расцвета, время новой жизни и новых надежд.

2013   Природа   Проза   Сочинения

Азохен вей

Название родилось случайно. По нелепой случайности текст был мною утрачен, а копию я получил не скоро, о чём посетовал вчера, обронив: азохен вей! Мой собеседник решил, что это и есть название; спросил, что оно означает… По правде сказать, общего названия для двух главок я не придумал, так что пусть будет «Азохен вей». Ну и, конечно, автор ничего не имел в виду, все совпадения случайны, примите и проч. Засим довольно вступительных слов.

Истина где-то там

— Чарли!
Галантерейщик Чарльз восседал по-турецки на обшарпанном конторском столе и предавался любимому занятию: поглощал тёмную жидкость из большой бутыли. «Разговор с Богом» — так он это называл.
— Чарли, ети твою душу!
— Ну чего тебе? — галантерейщик хмуро воззрился на грешницу, дерзнувшую нарушить священный ритуал.
— Я говорила тебе, что если ты не бросишь пить, я брошу пьяницу? Ну, так знай, пропойца ты этакий, что терпение моё лопнуло. Я ухожу!
— Что можешь ты знать о пьянстве, Мария? — с философской грустинкой изрёк Чарльз. — Лишь через тернии пьянства лежит путь к единению с Богом, ибо сказано: истина в вине.
— Истина! — горько передразнила его Мария. — Семью ты утопил на дне стакана. Смотри, душу свою не пропей!
— Да иди ты! — отмахнулся галантерейщик, едва не потеряв равновесие. — Давай, вали к своему гасконцу.
— К какому ещё гасконцу? Совсем из ума выжил, окаянный! Видеть тебя больше не могу! — Мария зло плюнула и стремительно покинула помещение.
А галантерейщик ничего не сказал. Он вновь увлечённо забулькал тёмной жидкостью.

Некто явился туманному взору галантерейщика, когда счёт выпитому перевалил за кварту.
— Тыххто? — нечленораздельно промычал Чарльз, пытаясь сосредоточиться на расплывающейся фигуре.
— Я ангел, — представился новый визитёр и жеманно сложил руки.
— А крылья у тебя есть? — не то спросил, не то подумал галантерейщик.
— Конечно, есть, дорогуша, — сиропным голосом отозвался визитёр. — Хочешь потрогать?
Не отвлекайся! — грянуло откуда-то снизу.
— Аы?! — галантерейщик косо глянул на пол.
— Как скажешь, — стушевался ангел и деловито обратился к Чарльзу, изучающему половые доски:
— Так ты готов принять истину?
— А? Ага, — растерянно кивнул галантерейщик.
— И поделиться ею с другими достойными, ближними и не очень?
Галантерейщик снова кивнул, скорее по инерции.
— Вот и славненько. Тогда подпиши договор.
Ангел положил перед Чарльзом лист жёлтой бумаги с неведомыми закорючками и вручил ему острое тускло блестящее стило. Чарльз хотел потрогать остриё, но не рассчитал силы и пребольно ткнул себя в палец.
— Ай!
Остриё мгновенно окрасилось красным.
— Больно? — ангел, казалось, смотрел сочувственно. — Поставь здесь закорючечку.
Галантерейщик описал стило кривую в воздухе и размашисто посадил внизу жёлтого листа изогнутую кляксу, которая сама собою растеклась и приобрела вид его подписи. Это упражнение так утомило его, что он рухнул на столешницу лицом вниз и закрыл глаза.

Пробуждение было мерзким. Голова гудела, словно похоронный колокол, полуденный свет из пыльных окон терзал глаза, кости скрежетали, как несмазанный механизм. Галантерейщик со стоном повернулся и увидел подле себя на стуле непочатую бутыль с накрытым стаканом горлышком. Возблагодарив небеса, галантерейщик потянулся к стакану, но тут указательный палец на другой руке взорвался болью.
— Что за чёрт? — пробормотал Чарльз, разглядывая красную точку на подушечке пальца. И тут он вспомнил: ангел, договор, подпись. Кровь.
«Что же я наделал?» — галантерейщик внутренне похолодел.
«Кто пляшет с дьяволом, музыку не заказывает», — ответ, как ему показалось, прозвучал из бутылки, эхом отдавшись в голове.
— Поговори мне тут ещё! — ощутив внезапный прилив духа, галантерейщик погрозил бутылке кулаком. — Истину нужно принимать от кого угодно. Даже если истину предлагает дьявол.
И добавил про себя: «Надо выпить».

Первенец

Неделю спустя Чарльз сидел в пивной и цедил пинту за пинтой, задевая сапогами ветхий баул под столом.
— Вы позволите?
Чарльз кивнул. Напротив него уселся плюгавый человечек с суетливыми руками и бегающим взглядом. Человечек стал прихлёбывать пиво и нервно теребить бумажную салфетку. Чарльз раскатисто рыгнул и спросил:
— Вы хотели бы лучше узнать Библию?
— Что, простите? — человечек недоумённо моргнул.
— Библию, — подтвердил Чарльз, разгоняя руками кишечный смрад. — Вы знаете, что эта мудрая книга предрекает скорый конец грешного мира? А бездарные переводчики искажают смысл священного писания лживыми переводами и плодят ложные религии. Ложные! — Чарльз брякнул кружкой по столу так, что человечек подпрыгнул.
— Что же делать?
— Спасение есть! — провозгласил Чарльз, воздев кружку к потолку. — Только изучение Библии с объяснениями Расселла откроет путь в тысячелетний рай на земле, который воцарится после конца грешного мира.
— А кто такой Расселл? — спросил человечек.
Чарльз привстал.
— Расселл — это голос Господа! Расселл — это посланник небес! Расселл — это огонь праведности и свет благочестия! Короче, — Чарльз вытер губы салфеткой, скомкал её и швырнул под стол, — Расселл это я.
— Ык... — только и сказал человечек.
— Вот! — Чарльз запустил руку в баул и извлёк на свет пачку рукописных брошюрок. Его просто пучило откровениями. — Прочти сам и передай другому, пожертвуй на возвещение благой вести и будешь спасён! Как тебя?
— Рольф, — назвался человечек.
— Братец Рольф, сколько ты можешь пожертвовать на возвещение благой вести? Помни, это путь к спасению!
— В-вот... — трясущимися руками Рольф высыпал на стол два дайма и семь пенни. — Больше у меня нет.
— Ты можешь добавить к этому ещё кое-что, — плотоядно улыбнулся Чарльз.
— Что же?
— Расплатись за выпивку и иди за мной.

На заднем дворе пивной стоял покосившийся и почерневший от времени дощатый сортир. Чарльз тихонько постучал в шаткую дверь условным стуком.
— Привёл, противный? — промурлыкал оттуда давешний визитёр галантерейщика.
— Привёл первенца, как договаривались, — вполголоса ответил Чарльз и обернулся к своему спутнику:
— Заходи туда и делай всё, что ангел скажет тебе.
— Ангел? — Рольф вытаращил глаза.
— Он самый. Помни о спасении, братец Рольф, помни о спасении!
Рольф покорно вошёл в сортир. Чарльз закрыл за ним дверь и услышал шипение своего визитёра:
— Сла-аденький...
Чарльз вернулся к углу пивной и достал из-за пазухи флягу. «Надо выпить», — решил он.

Легенда об Алаквейне

Много веков назад жила на Севере, у озера Илмер, прекрасная птица Алаквейне. Оперение её сияло, как янтарь на солнце, излучая жизненную силу. Дни сливались в месяцы, месяцы в года, года в столетия, и со временем сияние начинало тускнеть, перья становились серыми, птица хирела и увядала. Тогда, собрав последние силы, она летела вверх, к Солнцу, как можно выше, и там, в вышине, когда уже чувствовала, что в бессилии рухнет вниз, складывала крылья над головой и сгорала яркой вспышкой, оставляя после себя лишь пепел, который могучий северный ветер относил на остров посредине озера Илмер. Там, спустя три дня и три ночи, птица возрождалась из пепла во всём своём великолепии, гордо расправив крылья. Жизнь её проходила в однообразии, никем не тревожимая. Север в те времена был безлюден — Алаквейне не была никому известна, и ей никто не был нужен. Но однажды всё изменилось.

По обыкновению резвясь в небе с безликим приятелем северным ветром, Алаквейне своим острым взором увидала вдали от озера, между стволов могучих сосен, необычное зрелище. Через лес, спотыкаясь, бежало странное двуногое создание, не похожее ни на что из виденного Алаквейне за свою долгую жизнь у озера. За ним гнались другие двуногие создания, смуглолицые, ссутуленные и обросшие чёрными волосами. Пятеро из них держали передними лапами блестящие железные полоски, а последний, шестой, временами замедлял бег и пускал вослед убегающему деревянные прутики с чёрными наконечниками. Заинтересовавшись увиденным, Алаквейне полетела туда, низко паря над вершинами деревьев. Она изящно опустилась на ветку большой сосны, стоящей на пути погони, и укрылась в её густых бирюзовых лапах.

Немного погодя на поляну выбежал первый двуногий. Правую переднюю лапу он прижимал к левой стороне груди, из которой торчал деревянный прутик, левой сжимал железную полоску с острым краем. На середине поляны силы подвели его, и он рухнул на колени, едва не выронив железную полоску. На поляну вышли преследователи; тот, что пускал прутики, поднял лук и нарочито медленно навёл на беглеца, злорадно ухмыляясь. Беглец крепче сжал железную полоску и, пытаясь подняться на ноги, посмотрел вверх — туда, где притаилась Алаквейне. Их взгляды встретились.

В этот миг что-то произошло. Алаквейне смотрела в его голубые глаза, и ей казалось, что вся её жизнь была прелюдией к этой встрече. Это странное чувство захватило её всю. Раненный смотрел в её жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками, и чувствовал, как тело его наполняется жизненной силой, как крепнут мышцы и отступает боль. Всё это заняло лишь несколько мгновений, но обоим казалось, что мир вокруг них замер. Первым опомнился человек.

«Славен!» — выкрикнул он, резко вскочил, и, развернувшись, метнул нож в ухмыляющегося вожака смуглолицых, целившегося из лука. Дальнейшее происходило стремительно и одновременно. Предводитель выпустил стрелу, нож вонзился ему в горло; Алаквейне с пронзительным криком сорвалась с ветви и рванулась наперерез стреле; человек, метнувший нож, выдернул торчавшую у него из груди стрелу… Алаквейне пронеслась прямо перед его лицом, и в этот момент её настигла стрела, выпущенная предводителем смуглолицых. Человек и птица повалились на землю. Из последних сил птица подняла голову и сложила над ней крылья, закрыв и голову раненого человека…

Грянул гром, заставив оставшихся без вожака преследователей в ужасе бежать, молния страшной силы ударила в дерево, расколов его и разбросав обломки, а птица и человек исчезли в яркой вспышке пламени. Налетел ветер, поднял пепел и понёс туда, куда уносил уже не раз, повинуясь велению природы — на остров посреди озера Илмер. Минуло три дня и три ночи, и на берег озера из вод вышли двое: мужчина и девушка с глазами, голубыми, как озёрная гладь, и волосами, переливающимися огненным золотом, как оперение чудесной птицы Алаквейне.

— Славен, — сказала девушка, склонив голову набок.
— Илмера, — сказал мужчина, взяв её за руку.

Они приблизились друг к другу, и волосы их слились в единое золотое море…

Дни складывались в месяцы, месяцы в года, года тянулись длинной вереницей. На берегу озера возник чудесный город именем Славенск, и населяли его люди золотоволосые и голубоглазые. И пошёл от тех людей народ, который веками медленно клонился к упадку, но каждый раз возрождался в своей мудрости и могуществе, повторяя жизненный цикл прекрасной птицы Алаквейне, душа которой навсегда стала душой этого народа…

2010   Проза   Сочинения