Позднее Ctrl + ↑

Двое во тьме

Мелькор: Они меня выгнали. И корону отобрали.
Слаанеш: Давай сделаем так, что матери эрухини будут пожирать своих детей на трупах отцов, а потом спляшут леткис, сократизируя друг друга оторванными конечностями.
Мелькор: Об этом не сложат грустной песни...
Слаанеш: Скучный ты. Тебе нужно взбодриться.

Книга снов I. Вили и Ве

I.

Чёрный человек вернулся в родные стены и дурное расположение духа. Кроме того, чтобы спать, он ничего не мог изобрести. Он погасил светильник, улёгся на скрипучую постель и зажмурился. Перед его внутренним взором замаялись и заносились нечёткие пятна света. «Я слишком близко смотрю», — подумал он и отодвинулся, но не рассчитал и упал навзничь в прилипчивую серость. Серость облепила чёрного человека со всех сторон. Он завозился, стал тяжело дышать и запутался ещё больше. «Я задыхаюсь», — подумал чёрный человек, рывком свалился с постели и открыл глаза. Он осторожно приподнялся на своём ложе, заглянул за край. На полу простёрлось светящееся нечто. «А ну, иди сюда», — раздражённо махнул рукой чёрный человек. Светящееся нечто прильнуло к нему. Он уронил голову на подушку и закрыл глаза.

II.

По разодранным обоям спускалась фиолетовая гусеница, оглашая спальню сполохами трубного гудения. Сполохи ввинчивались в уши и колебали беззащитную рыхлость мозга. «Заткнись, сука», — сказал чёрный человек. Гусеница подняла голову и показала воронкообразную пасть, растопырив многорядные зубы наподобие перил. Чёрный человек скривил лицо, прикрыл горло рукой и мысленно велел гусенице исчезнуть. Губчатая серость в прорехах обоев сыро чавкнула и проглотила гусеницу. Трубное гудение смолкло. Чёрный человек открыл глаза и посмотрел на стену. Она едва заметно подрагивала. Воображение стало неуслужливо выталкивать на поверхность образ фиолетовой гусеницы. «Чтоб ты сдохло раньше, чем родилось», — устало отмахнулся чёрный человек, повернулся на подушке и закрыл глаза.

III.

Чёрный мальчик пошёл на кухню заварить чаю. Там его ждала чёрная девочка с книгой в руках. Старая плита в углу мерцала жаром и утробно гудела. Чёрный мальчик испугался и прянул за дверь. «Плита повышается и понижается в зависимости от кирпичей», — сказала чёрная девочка. Мальчик понял, что она не шутит. «И что делать?» — спросил он, заглядывая сбоку в дверной проём. «Читать заклинание», — сказала чёрная девочка и раскрыла книгу. В жарком мерцании печи блеснуло тиснёное серебром название: Conditio Compincerionatum. Она начала читать: «Первый кирпич — радостный клич: двое несут одного. Следом кирпич — тягостный клич: двое теперь далеко. Третий кирпич — совестный клич: двое несли бы двоих! Сверху кирпич — горестный клич: первый навеки затих. Этот мой клич — наследный, этот кирпич — последний!» Чёрный мальчик съёжился, засветился и зашипел. А плита вздохнула и погасла. Чёрный человек погасил огонь и снял чайник с плиты. Возле порога сумрачной кухни он увидел что-то слабо белеющее. «Какого рожна он здесь?» — подумал чёрный человек, разглядев белый кирпич. Он не стал пить чай, вернулся в постель и закрыл глаза.

IV.

Чёрный человек стоял в каменном лесу. Круглые столбы подпирали серое небо раскидистыми фонарными дугами. Фонари не горели. Землю устилали ровные белёсые плиты, в иных темнели крышки колодцев. Руку чёрного человека кто-то тронул. «Тише», — шепнул голос. «Нет в лесу никаких разбойников», — сказал чёрный человек, чтобы ободриться. «Не надумай», — возразил ему голос. Они пошли, забирая вправо. Чёрный человек не оглядывался на спутницу, но узнал её. Иногда у неё не было имени. Сейчас он вспомнил: Ве. Впереди показалась башня, сложенная из детских кубиков. Верхний ряд зиял проёмом. «Там разбитое окно», — сказал голос. Чёрный человек проследил взглядом. «А вон там тишняк», — продолжил голос. Чёрный человек посмотрел наверх и увидел тёмное пятно, неподвижно висящее в небе. Пятно выводило его из себя. «Уйди!» — заорал он что есть мочи. Тёмное пятно дрогнуло и пропало. «От себя не уйти», — сказал голос. Чёрный человек обернулся, но рядом никого не было. На стыке каменных плит лежала книга.

V.

— Мам? — чёрный мальчик переминался на пороге кухни.
— Что, солнышко? — розовая женщина стояла у плиты, помешивая жаркое.
— А у меня никогда не было сестрёнки?
— Нет, Вили. А почему ты спрашиваешь?
— Да так, — чёрный мальчик ковырнул порог носком, — Ве...
— Что ты сказал? — розовая женщина тревожно обернулась.
— Ве, — повторил чёрный мальчик. — Она мне снится. У неё есть книга.
— Иди сюда, — розовая женщина присела и протянула руки. — Это просто сон. Хочешь хлеба с маслом?
Чёрный мальчик в её руках радостно кивнул. Розовая женщина достала из холодильника тускло белеющий кирпич и положила его на разделочную доску.
— Мама, не надо! — закричал чёрный мальчик. Нож остановился над белым прямоугольником.
— Что такое, солнышко? — ласково спросила розовая женщина. — Ты не хочешь?
— Нет, пожалуйста! — испуганно взмолился чёрный мальчик.
— Как хочешь, — пожала плечами розовая женщина. — Я себе отрежу.
Нож коснулся кирпича. Чёрный мальчик ринулся вон из кухни, но споткнулся о порог и провалился в темноту.

VI.

Чёрный человек осторожно поднял книгу. Тиснёные серебром буквы едва угадывались в отсветах серого неба. Он открыл первую страницу. На ней темнел квадрат в белой каёмке, виднелась полустёртая надпись. «Вили и Ве», — прочёл человек. Что-то приближалось из глубины квадрата. Оно кричало. Чёрный человек захлопнул книгу и отбросил на каменные плиты.
— Ты не хочешь помнить, — прошептал голос, — но ты не можешь.
— Уйди, — неуверенно сказал чёрный человек.
— Ты не хочешь назвать меня по имени? — деланно удивился голос. — Кирпичик к кирпичику! Помнишь? Первый кирпич — радостный клич: двое несут одного.
— Ве, — обречённо произнёс чёрный человек.
— Следом кирпич — тягостный клич: двое теперь далеко.
— Ро, — откликнулся чёрный человек, не владея собой.
— Третий кирпич — совестный клич: двое несли бы двоих!
— Ни.
— Сверху кирпич — горестный клич: первый навеки затих.
— Ка.
— Этот мой клич — наследный, этот кирпич — последний!
— Вероника! — выдохнул чёрный человек.
Книга открылась, страницы замелькали быстро-быстро. Чёрный человек заворожённо уставился на них и сам закружился в сгущающейся темноте.

VII.

Вильям и Вероника сидят в детской, строят замок из кубиков.
— Смотри что покажу? — Вероника улыбается, слегка шевелит пальцами и верхний ряд кубиков раздвигается. В просвет заглядывает солнце, луч его падает между детьми.
— Ух ты… — Вильям поднял брови. — А я так могу?
— Ты видишь сны с продолжением? Цветные? — спросила Вероника.
— Ну да, — сказал Вильям, повертев в руках кубик. — Только снится чушь какая-то…
— Ну почему чушь, — Вероника озорно улыбнулась. — Вот мы с тобой, например.
— Так мы же не спим! — рассмеялся Вильям.
— Почём ты знаешь? — возразила Вероника. — Вот смотри!
Она подошла к окну, потянула верёвочку и задвинула плотные занавеси. Луч света пресёкся. Потом затворила дверь.
— Что видишь? — спросила она.
— Темно, — ответил Вильям, не понимая, к чему она клонит.
— А ещё?
Вильям всмотрелся.
— Точки, — сказал он. — Цветные точки мельтешат. Темнота не совсем тёмная.
— А почему? — Вероника склонила голову набок.
— Ну… Мы так видим потому что, — предположил Вильям. — Муха видит, что свет лампочки быстро-быстро моргает, а мы не видим. Зато видим точки. Мошки, точки… — Вильям зевнул.
— Не клюй носом, — Вероника быстренько села рядом и пихнула его в бок, — не воробушек. Книга вот говорит, что мир совсем не такой, как мы его видим. Наш ум устраивает так, чтобы нам проще было понять.
— Что за книга такая? — смешался Вильям. — Ты говоришь странно.
— Со временем сам поймёшь, — Вероника повела плечами. Она устала подбирать слова.
— Ай, да ну тебя… — отмахнулся Вильям. — Важничаешь.
— Что делаете, ребятки? — мама легонько открыла дверь и вошла.
— Замок строим. — ответил Вильям торжественно. — Мы станем хранителями замка! Я буду Вили.
— А я буду Ве, — откликнулась Вероника.
— Вили и Ве, — сказала мама задумчиво, точно пробуя имена на вкус. — Надо же… Совсем как в книге.
— Да что за книга такая? — Вильям насупился.
— Со временем ты сам поймёшь, солнышко, — пообещала мама. — Как вы строите ваш замок, кирпичик к кирпичику. А пока впустите свет, глаза испортите, — она прошла к окну, потянула другую верёвочку, и занавеси раздвинулись. Солнечный луч немного сместился и упал на снимок, висящий на стене. Два безмятежных детских лица. Ниже подпись витиеватым почерком: «William et Veronica».

VIII.

Чёрный человек заворочался в постели и повернулся к стене. Сонный взгляд остановился на темнеющем квадратике между прорехами обоев. Квадратик окружало слабое свечение. Чёрный человек сердито махнул рукой. Свечение угасло, квадратик растворился среди теней. «Никого здесь нет», — подумал чёрный человек. «И тебя?» — голос огненным сполохом ввинтился внутрь черепа. «И меня, чума вас забери!» — визгливо крикнул чёрный человек и хватил кулаком о стену. Запястье полыхнуло болью, зато голова прояснилась. Чёрный человек облегчённо вздохнул, откинулся на подушку и закрыл глаза.

IX.

— Мам, а мам? — Вильям поднял голову от рисунка, который старательно выводил на чернильной досочке.
— Да?
— Почему у Тали и Ли есть папа, а у меня и Ве нету?
— Понимаешь… — мама дотронулась до виска кончиками пальцев. — Папа, он… Он далеко.
— Он сделал что-то плохое, да? — догадался Вильям, рассматривая досочку.
— Ты умён не по годам, солнышко, — мама слабо улыбнулась. — Нет, папа не плохой... Он просто видит дурные сны.
— Но ему станет лучше, правда? — Вильям вновь поднял глаза.
— Если он сам захочет.
— И тогда мы все будем вместе! Как замок, помнишь? Кирпичик к кирпичику.
— Да, — согласилась мама. — Кирпичик к кирпичику.
Вильям сильно надавил пером на чернильную досочку, и в углу стала проступать тёмная клякса. Он рассеянно взглянул на кляксу и стал проваливаться в её чернильную тьму.

X.

— Вили! — шепнула Вероника со своей кровати.
— А? — Вильям разлепил веки и повернулся.
— Давай приснимся друг другу там? — произнесла она заговорщически.
— А так можно? — он приподнялся на локте.
— Кажется, надо думать про одно и то же, когда засыпаешь. Тогда можно.
Вильям обвёл взглядом детскую. Взгляд его задержался на белеющем квадратике.
— Давай думать про снимок на стене, — предложил он.
— Давай, — согласилась Вероника. — Только ты хорошо думай, не отвлекайся. Ладно?
— Угу, — Вильям зажмурился и представил себе снимок. Два безмятежных лица: Вили и Ве. И подпись. Снимок плыл в темноте, слегка подрагивая.
Чёрный человек открыл глаза. Снимок возник перед ним: зияющая темнота в белой каёмке. Ужас объял чёрного человека. Он замахал руками, вскочил с постели и бросился вон из спальни. Остановился, перевёл дух. Прислушался. Ни звука. Заглянул в спальню. Слабое свечение угасало у изголовья. «Сука, — сказал чёрный человек и ударил в стену больной рукой. — Сука, сука». Он ударил ещё раз и ещё, чтобы ум прояснился. Страх отступил, осталась только боль. Чёрный человек проглотил болеутоляющее, запил холодным чаем, вернулся в постель. И снова закрыл глаза.

XI.

— А что, если… — холодея, подумал Вильям. Действие опередило мысль. Снимок, парящий перед ним, замутился и смешался в комок, который исчез где-то за границей зрения. Тьма обступила его со всех сторон. Он начал падать и кричать. И чем громче кричал, тем быстрее нёсся вниз. Крик заполонил собою всё, падение сделалось единственным ощущением.
— Руку! — голос врезался сквозь крик и падение, отдался в голове. — Дай руку!
Вильям выбросил руку навстречу голосу. Тонкие пальцы обвили запястье.
«Что ты сделала?! — подумал он испуганно. — Это всё из-за тебя!»
«Ничего я не делала! — отозвался голос. — Ты плохо думал. Ты всё испортил! Мы почти провалились…»
«Это я-то всё испортил?! — Вильям содрогнулся от звука собственной мысли. — Это вы вечно что-то замышляете. Это вы никогда не договариваете. Да пропади оно всё пропадом!»
Вильям яростно взмахнул руками, сбросив пальцы Ве, и тьма закружилась перед ним.
«Вили, — раздалось в голове. — Не надо. Здесь нельзя ссориться. Прости меня, я заигралась».
«Вот именно, ты заигралась, — Вильям черпал силы из набирающего силу вихря и не хотел останавливаться. — Ничего этого нет, понятно? Это. Просто. Дурной. Сон!»
Он яростно рванулся, вихрь подхватил его, неистово завертел и повлёк наверх. «Ви-и-и-и…» — отголосок чего-то отринутого затихал, пока не потонул в чернильной круговерти. Сознание Вильяма померкло.

XII.

Чёрный мальчик осторожно приподнялся на локте, заглянул за край постели. На полу простёрлось светящееся нечто. «А ну, иди сюда», — повелительно махнул он рукой. Светящееся нечто прильнуло к нему. Он откинулся на смятую постель и провалился в забытьё. Проснулся оттого, что лучик солнца подсветил веки розовым. Протёр глаза. Розовая женщина раздвинула шторы и впустила свет. Он неприятно резал глаза.
— Ребята, подъём! — весело сказала розовая женщина. — Сегодня большой день, не забывайте.
«Что ещё за день? — раздражённо подумал чёрный мальчик. — А, впрочем, какая разница…»
— Сегодня нашей озорнице Ве исполнилось… Вероника, ну подымайся, соня! Именины проспишь, — розовая женщина ласково тронула девочку за плечо. Чёрную девочку. Что-то изменилось, пока он спал. Что-то стало неправильно. Чёрный мальчик силился вспомнить, но не мог.
— Ве? — голос розовой женщины наполнился тревогой. — Ве, проснись!
Она тормошила чёрную девочку, слушала её дыхание, щупала запястье, умоляла проснуться. Но чёрная девочка лежала неподвижно. Чёрный мальчик подумал, что должен заплакать, но не смог и этого. Суета розовой женщины начала его раздражать.
— Да замолчи же ты, — произнёс он низким голосом, — сука.
Прежде незнакомое слово ещё усилило его раздражение. Он вперил в розовую женщину ненавидящий взгляд. Та переводила заплаканные глаза с бездыханной чёрной девочки на чёрного мальчика и беззвучно задрожала, зажимая рот ладонями. Свечение её сгустилось, становясь из розового фиолетовым. А чёрный мальчик вспомнил, как его зовут. Вийхем. Да и не мальчик он вовсе, что за нелепая мысль? А эта бестолковая сука… О, её он проучит позже! Да так проучит, что мало не покажется.
— Вейре, иди на кухню, — сказал он сухо. — Сдаётся мне, ты плохо без меня справлялась.
Взгляд его упал на снимок, висящий на стене: тёмный квадратик в белой кайме.
— Увешивать стены этакой-то пакостью… — Вийхем прошёл мимо фиолетовой женщины и сорвал снимок со стены.
— Отдай, — прошипела фиолетовая женщина. — Ты не смеешь…
— Вейре, — покачал головой Вийхем. — Знай своё место. Или, может, забыла? Или, может, напомнить?
— Отда-а-а-ай, — фиолетовая женщина шипела всё протяжнее, облик её начал оплывать и округляться. — Не смееш-ш-ш-шь…
— Ведьма, — скривился Вийхем. — Ну погоди…
Он двинулся на кухню. На плите стояла чёрная сковорода, под нею весело плясали голубые огоньки. В сковороде шипела яичница. Вийхем убрал огонь и схватился за ручку сковороды, отбросив яичницу. Из-за спины донеслось стрекотание. Вийхем вернулся в детскую. Фиолетовая гусеница подняла голову и ощерила воронкообразную пасть, развернув многорядные зубы. Вийхем ударил её сковородой наотмашь, потом ещё раз и ещё. «Я. Тебя. Научу. Знать. Место. Глупая. Ты. Сука», — думал он и опускал чёрную сковороду куда придётся. Фиолетовая гусеница трубно взревела. Звук ослепил Вийхема, и она бросилась наутёк. Он запустил сковороду в стену. Та надрывно звякнула и отскочила в замок из кубиков. Кубики рассыпались. На обоях остался рваный след.
— Я устал, — сказал Вийхем. — Нужно отдохнуть. Немного.
Он повалился на смятую постель и закрыл глаза. Тёмный снимок остался в его руке. А бездыханная прежде чёрная девочка легонько вздохнула и улыбнулась во сне. «Не клюй носом, — сонно пробормотала она, — не воробушек».

XIII.

Чёрный мальчик сел на кровати и потянулся. Чёрной девочки не было. Он непонимающе уставился на снимок в левой руке. Отложил его. «Странно, что мама не разбудила, — подумал он. — Сегодня же Ве именинница». Чёрный мальчик протёр глаза и поплёлся в ванную. Фиолетовая женщина лежала в наполненной ванне среди опадающей мыльной пены. Правая рука её свешивалась почти до пола. Рядом лежала пустая коричневая бутылочка без пробки.
— Мама? — позвал чёрный мальчик.
Нет ответа.
— Мама! — повысил он голос.
Он опустился рядом на колени, поднял коричневую бутылочку.
«Valium», — разобрал он название. «Почти как William», — подумал невольно.
И только затем осознал, что случилось.

XIV.

Чёрный мальчик метался по дому. В отчаянии он не знал, что и предпринять. Куда бежать, кого позвать на помощь? Сам не заметил, как очутился в детской. Роняя слёзы, сгрёб в охапку строительные кубики и стал восстанавливать замок. В верхнем ряду оставил проём, в точности как тот, что создала Ве, пошевелив пальцами. Чёрный мальчик умоляюще посмотрел на оконце. Оно оставалось затемнённым, луч света его не коснулся.
— Ве, пожалуйста, вернись! Разбуди маму. Я знаю, ты можешь. Прошу тебя, Ве. Я больше никогда не буду злиться, никогда… Прости, что оставил тебя… — голос его то и дело срывался. — Скажи, что мне делать?
«Выше», — пришла мысль. Чёрный мальчик посмотрел вверх. На потолке прямо над замком темнело круглое пятно. Оно слегка дрогнуло, затем поползло в сторону, к старому их шкафу возле двери. Остановилось у самого края. Чёрный мальчик приволок стул, подтянулся и стал шарить рукой по пыльной поверхности. Задел что-то. Книга глухо упала на пол и открылась. Он приблизился и всмотрелся. Пустая страница из плотной бумаги с прорезями. «Сюда вставляют снимок», — сообразил чёрный мальчик. Он вернулся с потемневшим квадратиком в руках, осторожно сунул уголки в прорези. Быстро замелькали страницы, книга захлопнулась. Он бережно взял книгу в руки, лёг в постель и закрыл глаза.

XV.

Чёрный мальчик стоял посреди каменного леса. Круглые столбы возносились далеко вверх, подпирая серое небо раскидистыми ветвями светильников. Они не светили, а вбирали в себя скудный свет, разлитый под низким небосводом. Под ногами матово белели ровные плиты, некоторые несли на себе круглые крышки колодцев. Впереди виднелся знакомый замок, который теперь вырос и раздался вширь. Верхнее окно светилось. «Ве!» — сердце чёрного мальчика радостно скакнуло. Ближайшая к нему тяжёлая крышка подпрыгнула от удара изнутри и сползла в сторону. Из тёмного колодца раздалось стрекотание. Фиолетовая гусеница подняла голову и издала трубный гул, от которого содрогнулось всё вокруг. Чёрный мальчик выронил книгу и бросился бежать. И чем страшнее ему становилось, тем медленнее он бежал. В какой-то миг он просто замер на месте, оцепенев от ужаса. Делать было нечего. Чёрный мальчик обернулся. Посмотрел в глаза фиолетовой гусенице, которая семенила по белёсым плитам. Та замерла и перестала гудеть. Так они стояли, пока чёрный мальчик не вспомнил: Ве, окно. Ему показалось, что до окна рукой подать. И протянул руку. Тонкие пальцы ухватили его за запястье.

XVI.

Чёрный человек рывком подскочил на разворошённой постели. Горло его сдавил немой крик, сердце учащённо забилось. Вытаращенными глазами он вперился в сумрак комнаты. Чёрный мальчик и чёрная девочка стояли у стены, держась за руки. На полу лежала книга, открытая на первой странице. Фиолетовая гусеница покачивалась рядом. Зубы в отверстой пасти подрагивали. «Бежать!» — подумал чёрный человек и сорвался к двери. Гусеница заревела, то повышая, то понижая тональность. В утробном гуле стали различимы отдельные звуки: «Ви-и-и-и… Ве-е-е-е… Ви-и-и-и… Ве-е-е-е…» Звук настиг чёрного человека, ввинтился в мозг тысячей свёрл, заставил завопить и упасть на четвереньки. Звуковой поток прошёл выше, и чёрный человек кое-как добрался до кухни. Там он опёрся на стол и поднялся. «Дайте же мне, наконец, уснуть!» — заорал он. Взгляд его упал на столовый нож. Чёрный человек схватил нож в кулак и стал колотить по столу, всё повторяя: «Сука. Сука. Сука». Из двери донеслось стрекотание. «Я. Просто. Хочу. Уснуть!» — сказал чёрный человек и резко опустил голову на кулак с выставленным ножом. Лезвие вошло в левую глазницу. Чёрный человек разок всхрапнул и затих. А в спальне чёрного человека фиолетовая гусеница стала уменьшаться и опадать, свечение её из фиолетового смягчилось до розового, проступили знакомые очертания. Свечение угасло, и появилась она. Вейре. Мама. Она смотрела на чёрного мальчика и чёрную девочку, которые держались за руки. Лица их светлели. Светлел и снимок в раскрытой книге. Полный нежности взгляд Вейре согрел их двоих. Вили и Ве. Вильям и Вероника. Трое встали вокруг книги и взялись за руки.
— Всё закончилось? — спросил Вильям.
— Да, солнышко, — ответила Вейре. — Больше не будет дурных снов.
— А мы увидим папу?
— Да, — задумчиво молвила Вейре, — если он сам этого захочет.
— Надо прочитать заклинание, — напомнила Вероника.
— Всем вместе, — сказала Вейре.
«Первый кирпич — радостный клич: двое несут одного. Следом кирпич — тягостный клич: двое теперь далеко. Третий кирпич — совестный клич: двое несли бы двоих! Сверху кирпич — горестный клич: первый навеки затих. Этот мой клич — наследный, этот кирпич — последний!» Пока они читали нараспев, спальня наполнилась нечёткими пятнами света. Они сливались и переливались, пока всё вокруг не исчезло в переливчатом сиянии. С последними словами сияние поглотило читающих и погасло.

XVII.

Распорядитель открыл дверь дежурным ключом и пропустил вперёд двоих нанимателей. Юношу и девушку.
— Ну-с, извольте видеть, — глотая окончания, пробасил распорядитель, — две комнаты, уборная и кухня. Здесь, правда, не прибрано. Мы ничего не трогали.
— Не беда, — беспечно махнул рукой юноша. — Обживёмся. Да, а кто тут жил прежде?
— Странный жил человек, — ответил распорядитель неохотно. — Затворник. Не то чтобы очень шумный, но по ночам иногда… А однажды внезапно съехал, даже за текущий месяц не внёс. Оно, наверное, и к лучшему.
— Как таинственно, — хихикнула девушка. Она успела заглянуть во все двери и только что скрылась в последней. — Так вы говорите, съехал?.. Ой, Тали, смотри, какая прелесть!
— Что там, Ли? — спросил юноша, входя.
Девушка держала в руках снимок. Два безмятежных детских лица. И подпись изящным почерком.
— Вильям и Вероника, — прочла девушка. — Любопытно, кто и зачем его здесь оставил?
— Наверное, прежний наниматель в спешке обронил, — заметил юноша. Он скользнул взглядом по снимку и повернулся к шнурам от занавесей.
— Не правда ли, они прелестны?
Юноша снова взглянул на снимок.
— Недолюбливаю детей, — напомнил он с кривой улыбкой.
— Да брось, все мы были детьми, — рассмеялась девушка. — И я. И ты тоже.
— Это меня и пугает, — хмыкнул юноша.
— Молодые господа удовлетворены? — осведомился распорядитель. Он стоял у порога.
— Вполне, — откликнулся юноша. — Ли?
— Мне кажется, я их откуда-то знаю, — сказала девушка, разглядывая снимок. — Впрочем, будет время об этом подумать. Тали, давай впустим свет!
Юноша раздвинул занавеси, а девушка оставила снимок на подоконнике.

 Высказаться    31   2015   Проза   Сочинения

Изнанка весны

Весна в городе — обратная сторона пробуждения природы. Здесь удлинняющемуся дню не виден её истинный лик, ещё тёплый ото сна, умытый талыми водами. Здесь рассвет года ничто не красит. Снежные наносы то превращаются в грязь, то вновь застывают, повинуясь схватке двух сезонов. Истаивая, открывают земную неустроенность, обнажают весь многочисленный сор, оставленный людьми и их менее разумными охвостьями. В тягучих лужах цвета кофе с молоком, подёрнутых радужной плёнкой нефтяных разводов, тонут останки дорожного полотна, уносимые в безвестность замызганных обочин.

Город, каким его делают люди. Отечественники слишком горды, чтобы убирать за собой и теми, кого приручили, содержать дорожное хозяйство в исправности и благополучии. Пускай земля подле мусорниц усеяна бумажками, битыми склянками и разной мелкой дребеденью, но зато у нас ракеты, зато у нас космос и победительные рапорты в новостном ящике! Лишь на берегу реки, покойной и умиротворённой под истончающимся, чернеющим льдом, разум отстраняется от ветхого асфальта и сумрачного бетона, уступая место мысли легкокрылой и необременённой земною суетностью.

Весенний город хорош полусонными, прохладными утрами, когда пыльные дворы, окружённые блёклыми коробами многоэтажек, почти безмолвны. Тогда с ним проще быть в ладу. Мириться и прощать.

 Высказаться    5   2014   Проза   Сочинения   Увидел

Понедельник

Ночь. Беспокойные, тревожные сны перемежаются краткими пробуждениями. Смысл виденного смазывается, ускользает, но остаётся гнетущее чувство. Что-то будет. Утро поначалу, казалось, не оправдывает предчувствий, но стоило только переступить порог заводской проходной, как череда суетных совпадений подхватывает и вовлекает в круговерть, вынырнуть из которой получается лишь когда стрелки отмеряют шестой час пополудни. Значит, вновь пора спешить, забыв об ужине, чтобы поспеть на вечерние занятия.

Натужно движется вечерний город. Искуситель настораживает ловушку, и я охотно в неё попадаюсь, становясь вторым в троице, променяв холодный гранит познания на уютный полумрак заведения в восточном вкусе. Кружка тёмного да кружка светлого сообщают мыслям плавное, размеренное течение, напряжённость уходит. Погожий вечер и мягкий блеск предзакатного солнца воодушевляют на труд и на подвиги, и четверть часа скорого шага приводит меня на середину занятия. С подходящим настроем легко наверстать и даже несколько опередить его течение.

 Высказаться    5   2013   Жизнь   Заботы   Проза

На берегу

Четвёртый день ледохода. Солнце по-весеннему пригревает, погода ясная, ни облачка в небесной лазури. Большой лёд сошёл, теперь настал черёд льда из мелких речек, что оттаяли ранее, но ждут своей очереди «на вынос».

Снежно-серые осколки шуршат, поворачиваясь, сталкиваются, скрежеща, наползают друг на друга и вновь расходятся. Прозрачные осколочки поменьше суетятся в просветах, поблескивая на солнце, торопятся следом за течением с мелодичным перезвоном.

Поодаль, где река образует излучину, движение замедляется, возникает затор — цепляются льдины за отлогий берег, а сзади наседают новые, выталкивают их дальше — и вот лежат они недвижимо средь гальки и песка, на иных сверкают кристаллики, чисто хрусталь.

Пробую ногой широкую, тяжёлую ледяную плиту, вдающуюся в чернильную речную синь — под лучами весеннего солнца она осела, но ещё способна держать — и делаю шаг навстречу ледоходу, потом ещё один и ещё. Останавливаюсь почти у кромки льда.

Смотрю то вправо — на прибывающий лёд, то влево — на лёд, уносимый течением к дальнему затору, то перед собой, а мысли мои уносятся далеко, туда, где вечная чернота, не скрытая лазурной вуалью земного неба, и звёзды подступают ближе, взирают пристально и жёстко.

Хорошо думается под шорох ледяных караванов, но постепенно они редеют, ширится синь речного полотна меж берегами. Постою ещё немного, и пора возвращаться.

Обратный путь держу через знакомую яблоневую аллею. Помню эти деревца совсем маленькими, немногим выше меня, тогдашнего, а сейчас высоки они, раскидисты, ветви их сплетаются куполом над головой.

Скоро яблони вполне очнутся от зимнего оцепенения и облачатся в листву, а когда свежую зелень усеют россыпи розовато-белых цветков, аллея сказочно преобразится, станет будто местом из снов.

Есть своё очарование у багряно-золотистого, торжественно-печального времени увядания и угасания, но мне ближе юность природы в тонах чистой лазури и зелени, пора освобождения и расцвета, время новой жизни и новых надежд.

 Высказаться    15   2013   Природа   Проза   Сочинения

Азохен вей

Название родилось случайно. По нелепой случайности текст был мною утрачен, а копию я получил не скоро, о чём посетовал вчера, обронив: азохен вей! Мой собеседник решил, что это и есть название; спросил, что оно означает… По правде сказать, общего названия для двух главок я не придумал, так что пусть будет «Азохен вей». Ну и, конечно, автор ничего не имел в виду, все совпадения случайны, примите и проч. Засим довольно вступительных слов.

Истина где-то там

— Чарли!
Галантерейщик Чарльз восседал по-турецки на обшарпанном конторском столе и предавался любимому занятию: поглощал тёмную жидкость из большой бутыли. «Разговор с Богом» — так он это называл.
— Чарли, ети твою душу!
— Ну чего тебе? — галантерейщик хмуро воззрился на грешницу, дерзнувшую нарушить священный ритуал.
— Я говорила тебе, что если ты не бросишь пить, я брошу пьяницу? Ну, так знай, пропойца ты этакий, что терпение моё лопнуло. Я ухожу!
— Что можешь ты знать о пьянстве, Мария? — с философской грустинкой изрёк Чарльз. — Лишь через тернии пьянства лежит путь к единению с Богом, ибо сказано: истина в вине.
— Истина! — горько передразнила его Мария. — Семью ты утопил на дне стакана. Смотри, душу свою не пропей!
— Да иди ты! — отмахнулся галантерейщик, едва не потеряв равновесие. — Давай, вали к своему гасконцу.
— К какому ещё гасконцу? Совсем из ума выжил, окаянный! Видеть тебя больше не могу! — Мария зло плюнула и стремительно покинула помещение.
А галантерейщик ничего не сказал. Он вновь увлечённо забулькал тёмной жидкостью.

Некто явился туманному взору галантерейщика, когда счёт выпитому перевалил за кварту.
— Тыххто? — нечленораздельно промычал Чарльз, пытаясь сосредоточиться на расплывающейся фигуре.
— Я ангел, — представился новый визитёр и жеманно сложил руки.
— А крылья у тебя есть? — не то спросил, не то подумал галантерейщик.
— Конечно, есть, дорогуша, — сиропным голосом отозвался визитёр. — Хочешь потрогать?
Не отвлекайся! — грянуло откуда-то снизу.
— Аы?! — галантерейщик косо глянул на пол.
— Как скажешь, — стушевался ангел и деловито обратился к Чарльзу, изучающему половые доски:
— Так ты готов принять истину?
— А? Ага, — растерянно кивнул галантерейщик.
— И поделиться ею с другими достойными, ближними и не очень?
Галантерейщик снова кивнул, скорее по инерции.
— Вот и славненько. Тогда подпиши договор.
Ангел положил перед Чарльзом лист жёлтой бумаги с неведомыми закорючками и вручил ему острое тускло блестящее стило. Чарльз хотел потрогать остриё, но не рассчитал силы и пребольно ткнул себя в палец.
— Ай!
Остриё мгновенно окрасилось красным.
— Больно? — ангел, казалось, смотрел сочувственно. — Поставь здесь закорючечку.
Галантерейщик описал стило кривую в воздухе и размашисто посадил внизу жёлтого листа изогнутую кляксу, которая сама собою растеклась и приобрела вид его подписи. Это упражнение так утомило его, что он рухнул на столешницу лицом вниз и закрыл глаза.

Пробуждение было мерзким. Голова гудела, словно похоронный колокол, полуденный свет из пыльных окон терзал глаза, кости скрежетали, как несмазанный механизм. Галантерейщик со стоном повернулся и увидел подле себя на стуле непочатую бутыль с накрытым стаканом горлышком. Возблагодарив небеса, галантерейщик потянулся к стакану, но тут указательный палец на другой руке взорвался болью.
— Что за чёрт? — пробормотал Чарльз, разглядывая красную точку на подушечке пальца. И тут он вспомнил: ангел, договор, подпись. Кровь.
«Что же я наделал?» — галантерейщик внутренне похолодел.
«Кто пляшет с дьяволом, музыку не заказывает», — ответ, как ему показалось, прозвучал из бутылки, эхом отдавшись в голове.
— Поговори мне тут ещё! — ощутив внезапный прилив духа, галантерейщик погрозил бутылке кулаком. — Истину нужно принимать от кого угодно. Даже если истину предлагает дьявол.
И добавил про себя: «Надо выпить».

Первенец

Неделю спустя Чарльз сидел в пивной и цедил пинту за пинтой, задевая сапогами ветхий баул под столом.
— Вы позволите?
Чарльз кивнул. Напротив него уселся плюгавый человечек с суетливыми руками и бегающим взглядом. Человечек стал прихлёбывать пиво и нервно теребить бумажную салфетку. Чарльз раскатисто рыгнул и спросил:
— Вы хотели бы лучше узнать Библию?
— Что, простите? — человечек недоумённо моргнул.
— Библию, — подтвердил Чарльз, разгоняя руками кишечный смрад. — Вы знаете, что эта мудрая книга предрекает скорый конец грешного мира? А бездарные переводчики искажают смысл священного писания лживыми переводами и плодят ложные религии. Ложные! — Чарльз брякнул кружкой по столу так, что человечек подпрыгнул.
— Что же делать?
— Спасение есть! — провозгласил Чарльз, воздев кружку к потолку. — Только изучение Библии с объяснениями Расселла откроет путь в тысячелетний рай на земле, который воцарится после конца грешного мира.
— А кто такой Расселл? — спросил человечек.
Чарльз привстал.
— Расселл — это голос Господа! Расселл — это посланник небес! Расселл — это огонь праведности и свет благочестия! Короче, — Чарльз вытер губы салфеткой, скомкал её и швырнул под стол, — Расселл это я.
— Ык... — только и сказал человечек.
— Вот! — Чарльз запустил руку в баул и извлёк на свет пачку рукописных брошюрок. Его просто пучило откровениями. — Прочти сам и передай другому, пожертвуй на возвещение благой вести и будешь спасён! Как тебя?
— Рольф, — назвался человечек.
— Братец Рольф, сколько ты можешь пожертвовать на возвещение благой вести? Помни, это путь к спасению!
— В-вот... — трясущимися руками Рольф высыпал на стол два дайма и семь пенни. — Больше у меня нет.
— Ты можешь добавить к этому ещё кое-что, — плотоядно улыбнулся Чарльз.
— Что же?
— Расплатись за выпивку и иди за мной.

На заднем дворе пивной стоял покосившийся и почерневший от времени дощатый сортир. Чарльз тихонько постучал в шаткую дверь условным стуком.
— Привёл, противный? — промурлыкал оттуда давешний визитёр галантерейщика.
— Привёл первенца, как договаривались, — вполголоса ответил Чарльз и обернулся к своему спутнику:
— Заходи туда и делай всё, что ангел скажет тебе.
— Ангел? — Рольф вытаращил глаза.
— Он самый. Помни о спасении, братец Рольф, помни о спасении!
Рольф покорно вошёл в сортир. Чарльз закрыл за ним дверь и услышал шипение своего визитёра:
— Сла-аденький...
Чарльз вернулся к углу пивной и достал из-за пазухи флягу. «Надо выпить», — решил он.

Легенда об Алаквейне

Много веков назад жила на Севере, у озера Илмер, прекрасная птица Алаквейне. Оперение её сияло, как янтарь на солнце, излучая жизненную силу. Дни сливались в месяцы, месяцы в года, года в столетия, и со временем сияние начинало тускнеть, перья становились серыми, птица хирела и увядала. Тогда, собрав последние силы, она летела вверх, к Солнцу, как можно выше, и там, в вышине, когда уже чувствовала, что в бессилии рухнет вниз, складывала крылья над головой и сгорала яркой вспышкой, оставляя после себя лишь пепел, который могучий северный ветер относил на остров посредине озера Илмер. Там, спустя три дня и три ночи, птица возрождалась из пепла во всём своём великолепии, гордо расправив крылья. Жизнь её проходила в однообразии, никем не тревожимая. Север в те времена был безлюден — Алаквейне не была никому известна, и ей никто не был нужен. Но однажды всё изменилось.

По обыкновению резвясь в небе с безликим приятелем северным ветром, Алаквейне своим острым взором увидала вдали от озера, между стволов могучих сосен, необычное зрелище. Через лес, спотыкаясь, бежало странное двуногое создание, не похожее ни на что из виденного Алаквейне за свою долгую жизнь у озера. За ним гнались другие двуногие создания, смуглолицые, ссутуленные и обросшие чёрными волосами. Пятеро из них держали передними лапами блестящие железные полоски, а последний, шестой, временами замедлял бег и пускал вослед убегающему деревянные прутики с чёрными наконечниками. Заинтересовавшись увиденным, Алаквейне полетела туда, низко паря над вершинами деревьев. Она изящно опустилась на ветку большой сосны, стоящей на пути погони, и укрылась в её густых бирюзовых лапах.

Немного погодя на поляну выбежал первый двуногий. Правую переднюю лапу он прижимал к левой стороне груди, из которой торчал деревянный прутик, левой сжимал железную полоску с острым краем. На середине поляны силы подвели его, и он рухнул на колени, едва не выронив железную полоску. На поляну вышли преследователи; тот, что пускал прутики, поднял лук и нарочито медленно навёл на беглеца, злорадно ухмыляясь. Беглец крепче сжал железную полоску и, пытаясь подняться на ноги, посмотрел вверх — туда, где притаилась Алаквейне. Их взгляды встретились.

В этот миг что-то произошло. Алаквейне смотрела в его голубые глаза, и ей казалось, что вся её жизнь была прелюдией к этой встрече. Это странное чувство захватило её всю. Раненный смотрел в её жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками, и чувствовал, как тело его наполняется жизненной силой, как крепнут мышцы и отступает боль. Всё это заняло лишь несколько мгновений, но обоим казалось, что мир вокруг них замер. Первым опомнился человек.

«Славен!» — выкрикнул он, резко вскочил, и, развернувшись, метнул нож в ухмыляющегося вожака смуглолицых, целившегося из лука. Дальнейшее происходило стремительно и одновременно. Предводитель выпустил стрелу, нож вонзился ему в горло; Алаквейне с пронзительным криком сорвалась с ветви и рванулась наперерез стреле; человек, метнувший нож, выдернул торчавшую у него из груди стрелу… Алаквейне пронеслась прямо перед его лицом, и в этот момент её настигла стрела, выпущенная предводителем смуглолицых. Человек и птица повалились на землю. Из последних сил птица подняла голову и сложила над ней крылья, закрыв и голову раненого человека…

Грянул гром, заставив оставшихся без вожака преследователей в ужасе бежать, молния страшной силы ударила в дерево, расколов его и разбросав обломки, а птица и человек исчезли в яркой вспышке пламени. Налетел ветер, поднял пепел и понёс туда, куда уносил уже не раз, повинуясь велению природы — на остров посреди озера Илмер. Минуло три дня и три ночи, и на берег озера из вод вышли двое: мужчина и девушка с глазами, голубыми, как озёрная гладь, и волосами, переливающимися огненным золотом, как оперение чудесной птицы Алаквейне.

— Славен, — сказала девушка, склонив голову набок.
— Илмера, — сказал мужчина, взяв её за руку.

Они приблизились друг к другу, и волосы их слились в единое золотое море…

Дни складывались в месяцы, месяцы в года, года тянулись длинной вереницей. На берегу озера возник чудесный город именем Славенск, и населяли его люди золотоволосые и голубоглазые. И пошёл от тех людей народ, который веками медленно клонился к упадку, но каждый раз возрождался в своей мудрости и могуществе, повторяя жизненный цикл прекрасной птицы Алаквейне, душа которой навсегда стала душой этого народа…

 Высказаться    22   2010   Проза   Сочинения