Тригрань

I.

«Nêa, cum’ gâen’na trîk?» — Лиорна повела ладонью в сторону изгорка, где в обрамлении пролеска сонно струился водоток.
«Нея, айда к ручью!» — я слышал её на родном — родном ли? — и том, другом языке.
Вот же, рукою коснись: она. Ан нельзя. Хрупкий самогранник видения ра́вно изломится или поранит.
Знал ли ты, что будущее твёрже прошлого? Последнее же наплывно и переменчиво, как отблески светила в глади того ручья.
Лови свой отблеск — зачерпни медлительной воды — да уйдёт из горсти, и отживки не удержать.
А просится ведь...

II.

Остановите... Не время, нет!
Время здесь-эт непременнее
Слов из прошедшего завтра.

Остановите — не землю, нет:
Светопадение зрения.
Сон сумасшедшиной заткан.

Или вокруг сумасшедшина?
Или во Круг сумность певчая
Даром сбирала путины?

Буря повесила вывески,
Буря посеяла: вы вески́,
Да разбросала пути ны.

III.

Что сужено, то и скружено — на Коло неправды не произносят.
Огнивое в огне не горит, а чему тонуть, то и не изгорит вовсе.
Нея и Ли идут к ручью; большое поводье идёт на долину.
Вода — не погибель, она — проявитель.
Она же — иносказание.
В ней мы истаем и переродимся.
Высказаться.
Внове высказаться.

IV.

Что наша жизнь? Тригрань
В слове, и звуке, и образе.
Капли огня родились — и глянь:
Новые души тронулись
Вниц по седым именам.
В трёх небылых особностях
Снится всё им — и нам —
В Коло внутри Триграни.

Поли

Полина: Марта родилась в марте, а умерла в феврале. Девять раз ей случилось пережить февраль и отирать краснеющий по заморозку нос, а до десяти у нас не считают. Вот и она не досчиталась. Десять — это черта за кругом. Ты просто выходишь из круга и не видишь свой следующий март.

Виктор: До двенадцати считать хорошо. Вот незамкнутый завиток, а вот черта перед ним. Соединяешь их и получаешь восемь. Потом отнимаешь половину завитка — и девять, а до десяти у нас не считают. Десять — когда некуда прибавить и нечего отнять. Ты просто нигде не остаёшься и ничего не случается.

Ольга: Я всегда приносила пятёрки из школы — хрустящий букетик, обёрнутый синей бумагой. Пятёрки даются хорошо и правильно: берёшь разинутую тройку и спрямляешь одну дугу. Положи тройку на пятёрку — станет девятка, а до десяти у нас не считают. Десять не сложить и не спрямить. Она разорвана, как синяя бумага чёрным числом марта.

Павел: Число Марты — шесть. Оно как паутинки света, когда проснёшься. Летят себе, подрагивают, переверни такую — девяткой скроется из глаз. В её же час пора вставать, а до десяти у нас не считают. Десять — как разорвать паутинку надвое, лишив её летучести.

Елена: У меня шестеро братьев, а я у мамы старшая. За ними глаз да глаз. Вот вырасту в бабушку, буду им палочкой грозить, строгой, как таблица умножения.

Андрей: У Оли был ручной зверёк. Теперь совсем от рук отбился, ты бы ему этой палочкой... Да, Оля?

Ольга: На девятины Марты ты в шуты подался. Когда хоть повзрослеешь.

Андрей (берёт Ольгу за руку): Прости, я нервничаю от расстройства.

Полина: Андрей, не держи Олю Баранову за руку, а то я ужасно ревную.

Виктор: Шенгофу́р.

Андрей: Что ты сказал?

Виктор: Андрей, не держи Олю Баранову за руку, а то я ужасно ревную.

Андрей: Шенгофур.

Полина: Что ты сказал?

Павел: Андрей, не держи Олю Баранову за руку, а то я ужасно ревную.

Елена: Шенгофур.

Виктор: Что ты сказал?

Неизвестный голос: Десятого марта, говорю, у меня на даче. Андрей, ты в себе?

(Андрей стоит перед подоконником и крепко держит себя за руку.)

 Высказаться    10   2018   Проза   Сочинения

Последний поэт

ТРАГЕДИЯ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Осип Януарович Виногродский, он же Главный Редактор
Помощник Главного Редактора, он же Дежурный

Поэты:
Эмма Витольдовна Амхатова
Владимир Сергеевич Моисенин
Марина Львовна Бартаева

КОСТЮМЫ

Главный Редактор и Помощник Главного Редактора — форма НКВД без головных уборов и знаков различия.

Поэты — повседневная гражданская одежда.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ И ПОСЛЕДНЕЕ

Сцена представляет собой кабинет Главного Редактора с конторским столом против зрителей, двумя стульями и единственной дверью справа. Один стул задвинут, второй поставлен справа от стола. На столе слева — стопка картонных папок с бумагами и стакан с письменными принадлежностями, справа — настольная лампа и стеклянная пепельница с папиросными окурками. На стене позади — портрет человека без лица. Над дверью круглые часы. Других предметов нет.

Входит Главный Редактор. Привычно садится за стол, зажигает лампу и обращает её холодный белый свет на стул для посетителей. Достаёт папиросы и спички, закуривает. После двух затяжек оставляет папиросу тлеть в пепельнице.

Главный Редактор (смотрит на часы). Третий час. Как же хочется спать... (Встряхивается.) Дежурный! Давай следующего.

Помощник Главного Редактора приводит и усаживает понурую Амхатову.

Главный Редактор (читает наскоро). Амхатова Эмма Витольдовна, тридцати двух лет, частный преподаватель словесности. Пишет стихи с пятнадцати лет, образование высшее, официальный трудовой стаж отсутствует, разведена, имеет сына семнадцати лет, пьёт, употребляет лёгкие фракции каннабиса, подвержена сезонным депрессиям, психучёта избегает, социальная функция хронически нарушена. (Замедляет речь.) Автор трёх поэтических сборников, изданных за собственные средства. (Произнеся с нажимом последние слова, Главный Редактор переводит тяжёлый взгляд на Амхатову.)

Главный Редактор. Вижу, поэзия для вас много значит, если вы пренебрегли ради неё семьёй, постоянным заработком, воспитанием сына, душевным здоровьем и какими-то средствами на жизнь. Общество не разделяет вашу точку зрения, но, в моём лице, готово выслушать вас в последний раз. Одно произведение, которое показывает, что ваш творческий путь общественно ценен.

Амхатова (читает глухо).

Отсыпьте мне зимы четыре коробка,
Я буду снег курить, когда достанет лето...

Главный Редактор. Громче!

Амхатова (подобравшись и повысив голос).

...Я буду выпускать седые облака
По направлению куда-то или где-то.

Солёных снежных бурь необъяснимый вкус
Разрежет мне язык и сделает змеиным.
Мой поцелуй — равно укус, украс, искус,
Он дарит и покой и страсть. Две половины

Глубинного ничто, раскатистого «дзен»,
Извилистого дна исстаренного русла
Реки. Я покурю зимы, когда совсем
Мне станет от жары невыносимо грустно,

Отсыпьте мне зимы. Я тару принесла,
Чтоб в солнечную хмарь мне было чем ответить
Всем тем, кто умирал случайно, не со зла
И выбрался живым после купанья в Лете.¹

Главный Редактор (неприязненно). Навязчивые мысли, смерть, упадок и наркомания. Настолько подавляюще, что не сподвигнет даже к суициду, не говоря о лучшем. Недопустимо! (Поднимается во весь рост, вынимает некий лист из папки, говорит значительно.) Решением Главной Редакционной Коллегии Амхатова Эмма Витольдовна ввиду неспособности к интеллектуальному труду приговаривается к исправительным работам на швейной фабрике номер восемьдесят девять до достижения нетрудоспособного возраста. (В сторону двери.) Дежурный! Увести.

Помощник Главного Редактора выводит поникшую Амхатову. Главный Редактор усаживается, придвигает к себе другую папку, бегло осматривает первый лист.

Главный Редактор. Следующий!

Помощник Главного Редактора приводит и усаживает на стул Моисенина. Тот прикрывает глаза рукой от света.

Главный Редактор. Руки на коленях! (Читает наскоро.) Моисенин Владимир Сергеевич, тридцати четырёх лет, внештатный охранник. Пишет стихи с восемнадцати лет, образование среднее техническое, официальный трудовой стаж отсутствует, не женат, детей не имеет, пьёт, подвержен сезонным депрессиям, психучёта избегает, социальная функция хронически нарушена. (Замедляет речь.) Привлекался к уголовной ответственности за пьяную драку в общественном месте. (Моисенину.) Причина драки?

Моисенин. Да один… Стихи мои говном назвал.

Главный Редактор. Грубо. Общество сдержаннее в своих формулировках, и всё же, в моём лице, ждёт от вас подтверждения такой огромной значимости вашего творчества. Одно произведение.

Моисенин (читает, прикрыв глаза).

Нет слов, которые невозможно произнести.
Невыразимое пульсирует, жаждет
Сломать заледеневший настил,
Под стать обречённым дважды.

Ни в звуках, ни в красках рождённые в смерть
Открестятся в пользу былого.
Отвергнут поныне и впредь
Всевластность бессильного слова.

Невыразимое клянчит надел
Невыразительно, губительно тлея.
Мой мир так же чуден и несколько бел,
Отцеживал яд приласканным змеям.²

Главный Редактор. Как будто подрались не вы, а ваши слова между собой, не поделив размер и синтаксис. А содержание пало случайной жертвой их потасовки. Это безнадёжно. (Вновь встаёт и вынимает листок из папки.) Решением Главной Редакционной Коллегии Моисенин Владимир Сергеевич ввиду неспособности к интеллектуальному труду приговаривается к исправительным работам в сварочном цехе завода номер пятьсот девяносто два до достижения нетрудоспособного возраста. (В сторону двери.) Дежурный! Увести.

Моисенин. Послушайте…

Главный Редактор, потеряв к нему интерес, берёт следующую папку. Помощник Главного Редактора выводит Моисенина, не дав ему договорить. Главный Редактор смотрит в бумаги.

Главный Редактор. Следующий!

Появляется Помощник Главного Редактора, вводит Бартаеву и усаживает её на стул. Бартаева ёжится от резкого света.

Главный Редактор (читает наскоро). Бартаева Марина Львовна, двадцати шести лет, без определённого рода занятий. Пишет стихи с шестнадцати лет, образование высшее неоконченное, официальный трудовой стаж отсутствует, не замужем, детей не имеет, живёт на средства родителей, социальная функция хронически нарушена. Автор двух поэтических сборников, изданных за собственный счёт.

Главный Редактор. Собственный счёт необходимо заработать. И общество поможет вам, если вы наконец убедите его, в моём лице, что достаточно работопригодны как творческая единица. Читайте своё произведение.

Бартаева пытается встать.

Главный Редактор (резко). Сидеть! Без художеств.

Бартаева (проглатывает ком в горле и читает мягким голосом).

Весёлые красно-куплеты
Рисует мой лёткий слог.
Фразы мои раздеты,
Веснушки лежат у ног.

Вёслами черпаю лето
Из глубины бытия,
Где вкрапцево-фиолетово
Мне на саму себя.

Лезет в ладони солнце,
Ласково лижет лицо,
Счастьем по кружке льётся,
Пьёт тёплый чай с чабрецом.³

По мере чтения в голосе Бартаевой появляется задоринка, Главный Редактор же мрачнеет.

Главный Редактор (сухо). Всё заумь и отсебятина. Ни связного замысла, ни попытки говорить с обществом на его языке. Сожалею, но это всё. (Встаёт резче обычного, читает неровно.) Решением Главной Редакционной Коллегии Бартаева Марина Львовна ввиду неспособности к интеллектуальному труду приговаривается к исправительным работам на целлюлозно-бумажном комбинате номер тридцать четыре до достижения нетрудоспособного возраста. (В сторону двери.) Дежурный! Увести.

Помощник Главного Редактора уводит ошеломлённую Бартаеву.

Главный Редактор. После этого можете отдыхать.

Закрывается дверь. Главный Редактор раздражённо смотрит в зрительный зал.

Главный Редактор. А вы чего смотрите?! Небось, осуждаете? Не понимаете, что у них нет будущего? Они делают бесполезное дело и плохо кончат, вредя себе и окружающим. Общество отторгает их с детства — и общество не ошибается. Думаете, я не соображаю? Я ведь сам… Да вы послушайте!

Главный Редактор потрошит последнюю папку, выхватывает потрёпанный лист и выходит впереди стола.

Главный Редактор. Вот! (Откашливается.)

Я с миром прихожу — но со своим:
Чужое мне не нужно и не ново,
Как снедь в плохой общественной столовой,
Чей смрадный мар подушно составим.

Я с миром прихожу — но на беду:
И вам не впрок и мне не на поживу,
Но лучше быть не живу и не лживу,
Чем жить в угоду, лишь бы на виду.

Я с миром прихожу — но на войну:
Оратайство подсечно-огневое
Прекрасно разум лечит от неволи,
В золе былого сея правину.

Объелся белены московский Рим,
Уклад его потёрт и криво скроен;
Сквозь крой мирской я проступаю с кровью
И с миром прихожу — но ко своим.

Главный Редактор мнёт лист, бросает его в зрительный зал, хватает из разворошённой папки следующий.

Главный Редактор (читает торопливо, сбиваясь). Виногродский Осип Януарович, тысяча (неразборчиво) года рождения, сотрудник краевого управления связи. Сочиняет стихи с четырёх лет, образование неоконченное среднее техническое, трудовой стаж (неразборчиво) лет, не женат, детей не имеет, пьёт, употребляет лёгкие и тяжёлые наркотики, подвержен сезонным депрессиям и вспышкам гнева, психучёта избегает, социальная функция хронически нарушена. Решением Главной Редакционной Коллегии ввиду особых обстоятельств приговорён к исправительным работам в должности Главного Редактора до достижения нетрудоспособного возраста (на последних словах останавливается, переводя дух).

Главный Редактор. А некого больше судить! Последним я указал их место. Другие и не подумают начинать. Значит, я наконец-то смогу уснуть.

Главный Редактор выходит из кабинета и закрывает дверь. Через несколько мгновений слышится пистолетный выстрел. На столе гаснет лампа.

Звучит первый куплет песни «Город золотой» Бориса Гребенщикова.

(Куплет.)
Под небом голубым есть город золотой
С прозрачными воротами и яркою звездой.
А в городе том сад — всё травы да цветы,
Гуляют там животные невиданной красы.

С началом припева на сцену поочерёдно выходят Главный Редактор, Бартаева, Моисенин, Амхатова, Помощник Главного Редактора и на последней строке кланяются.

(Припев.)
Одно как жёлтый огнегривый лев,
Другое — вол, исполненный очей,
С ними золотой орёл небесный,
Чей так светел взор незабываемый.

КОНЕЦ

__________
Использованы стихотворения участников поэтической лиги «Три запятые»:
¹ Ольги Абатуровой,
² Дмитрия Устинского,
³ Марины Романовой.

 Высказаться    6   2018   Проза   Сочинения

Город

Усть-Мигрень особенно противна весной. Снизу голая прогаженная земля, вокруг алюкобондовое убожество и долгие светофоры, сверху архангел Михаил предлагает две круглых по цене одной. Скрепя сердце и стиснув зубы добираюсь до точек, которые иногда необходимо посетить. Думаю, ядерная война бы разнообразила этот город. Как минимум, добавила живости в геометрию улиц. Идёшь себе по улице имени непонятной фамилии, а поперёк дороги подкопчённая ливерная девятиэтажка раскинула свои вонючие рёбра. И полагает выбор: обойти завал стороной или перевалить через него с вероятностью надеть себя на арматуру. Жизнь свежа и удивительна. Ей-богу, старая бестия с угреватой сыпью провинциальных городов так часто выражает свою озабоченность устами кожаных портфелей, что её следовало бы трахнуть из жалости. Найдётся сострадатель?

 Высказаться    15   2018   Проза   Статьи

Щука и великан

(по мотивам хантыйского фольклора)

Издавна рыбы живут в воде. Только Щука в воде не хотела жить, с другими рыбами дружить. Ходила Щука по земле, была страшно вредная и зубастая. И всех, кого встретит, пыталась кусать своими зубами-иголочками. Идёт однажды Щука по берегу реки, а навстречу ей великан по имени Нум. Большой и задумчивый был Нум, поэтому не заметил Щуку, а ей только того и надо. Прыгнула она и хвать великана за пятку! Рассердился тогда Нум, тряхнул ногой и сбросил Щуку в реку. Вынырнула Щука и хотела снова на берег выйти, а великан ей и говорит:
— Э-э, нет, по берегу не ходи, никого не кусай. Сиди в воде! А то наступлю.
И ушёл. А Щука до сих пор в воде сидит. Понравилось ей там.

 Высказаться    8   2018   Проза   Сочинения

Непрогляд

— Потолочь-потолочь, да и в печь! — приговаривает старушка Юла, хрустя изношенными суставами. Весёлые морщинки вокруг её глаз выдают задорный норов. Говорят, она помнит вживую давно покойного острослова, который провозгласил речение на её кру́жке: «Да здравствует то, благодаря чему мы несмотря ни на что!» Провозгласил да и помер, так и не объяснив, что же это за загадочное то. Но на том стоим.

Вялым всплеском пальцев вызываю рабочее окно. Капелька товарного знака расплывается, обретая вид прямоугольника. Не могут без красивостей, индюки надутые!.. Ладно, забыто-зарыто. Посмотрим, что нам сегодня Бог послал.

«Сличить два изображения и определить степень схожести». Всего семнадцать тысяч пар. Ладно, это мы скоренько прощёлкаем, покуда никто не увёл. Главное не опалиться на «золотых» парах, которыми тебя проверяют — шиш потом в состоянии поднимешься. Так, так и ещё вот эдак. Получи, прорва! Да перебрось-ка мне ноль-семнадцать копеечек от щедрот своих.

Что дальше? О, дальше — любопытнее. Принудительная замена неправильных слов. Найти точные соответствия. Значит, стендапер... Острослов, известное дело! Как тот, который с кружки. Спикер... По смыслу — гласный. Но гласным обзывается депутат. А спикер? Пусть будет законоговоритель. Ах ты, ёж твою ять, да как неправильно-то? Я же помню статью в «Известиях» по этому запросу не далее как третьего дня! Ладно, слопано-закопано. Подломили состояние, козлы бодливые. Последнее слово: президент. Так, соберись, тряпка! Думай как Тындыск, думай с Тындыском, думай... А вот лучше не надо, мигом состояние укоротят. И где же я так согрешил, чтобы этакую канитель да дважды кряду? Была не была: самодержец!

Погоди, дай глаза протру: не привиделось? Ай да Кола, ай да сумкин сын! Отыгрался в обратную! Расцеловал бы весь этот Тындыск, да жаль, их благородия на землю отеческую редко кажутся. Зато за чистоту языка и помыслов радеют — любо-дорого.

— Ну что пыришься, аки в темя клюнутый? — Юла завсегда найдёт доброе слово. — Потолок, что ли?
— Потолок, — отвечаю, а сам, наверное, улыбаюсь глупо. Теперь состояния достаточно, чтобы раз покормили. А там и прикорнуть на полчасика можно, да с новыми силами — пространство сетевое в порядок приводить. И такое на меня благодушие нахлынуло, что решил я дух товарищеский укрепить доброю беседой:
— Слышь, Юла, а как ты толокчи нарядилась?
— Ой, давненько то было. Сынок мой первой, Ванечка, захворал по осени белой кровью. В лечебне сказали — от чизбургов этих захворал, а уж как любил их — купи, говорит, да купи! А старшенькая намедни в самый раз правила статью в лечебном вестнике нашей Сороки, где случаи белой крови надо было с чизбургами соотнести. Видите, говорит, мама, до чего баловство ваше доводит! Строгая она у меня, в отца. Отец-то...
— Ты погоди, Юла, про отца. Что за Сорока?
— Сороковой околоток города Ноябрьска, на выселках. Для своих — Сорока. Топливо там обогащали, чтобы газ в трубе дожимать. Кабы не чизбурги эти...
— А что сынишка?
— Нарядилась на толоку, чтобы лечение ему дать. А всё ж не помогло, отдал Богу душу мой Ванечка.

Оставил Юлу перебирать вехи прошлого, а сам думаю. Юла знай говорит себе, и пальцы дело знают — второе задание приканчивают.

Топливо, значит, обогащали. Какое? Да уж не мёд хмельной. Белая кровь у Юли́ного сынишки. Совпадение? Дочь правит статью в лекарском вестнике. Совпадение? В лечебне определяют хворь точно по исправленному. Ещё совпадение? А теперь «золотая» пара.
— Слышь, Юла, а ты сама веришь, что белая кровь от «чизбургов» этих?
— На что мне вера, касатик, когда проверенные источники есть? — Юла смотрит на меня где-то даже укоризненно.
Как там в старой сказке говорилось? Тут и сел печник.

А Юла хрустит изношенными суставами, приговаривает: «Потолочь-потолочь, да и в печь». И снова находит умиротворение в толоке. А я смятение мыслей унять не могу, задания перед глазами плывут. И видится мне огромная, выше неба, печь, а на боку её — чёрный знак Тындыска в жёлтом треугольнике. И исчезает в той печи всё неправильное, всё смуту наводящее. Стендаперы, спикеры, Ванечкины чизбургеры.
— Излучение, — подумал вроде про себя, но Юла встрепенулась:
— Ась?
— Что такое толока, Юла?
— Ну ты как с Луны прилетел! Известно что: взаимное вспоможение, когда работа сообща делается.
— Как излучение. Частичка толкнула другую, другая — третью, — и вот тебя прошибает град таких частичек, и делаешься ты как решето. И кровь твоя белеет.
— Вредно думаешь, Кола, — произнесла Юла бесцветно и уткнулась в своё рабочее окно. Впервые за долгое время она назвала меня по имени. Она хоть понимает?.. Нет, не так. Она понимает, что мы са́ми?!.
В левом верхнем углу моей рабочей области моргает знакомый товарный значок. В голову ты, что ли, лезешь, клякса ядовитая? А впрочем, вопрос не требует положительного ответа. Конечно, лезешь. Ищешь всё неправильное, правишь и доводишь. И нас доведёшь, как положено. Потому что мы, толочники твои, освещаем путь ищущему. За нами — темень непроглядная.

 Высказаться    13   2017   Проза   Сочинения

Колокольчики

Был первый день осени, как принято считать в нашем хмуром краю. Осень — время умирания, проникнутое печальной строгостью в цветах черни и золота — цветах похоронных, которые скоро погребёт студёное серебро зимы. Недаром чернь, золото и серебро чередовали друг друга в державном убранстве, которое сопутствовало большим праздникам. Тогда впервые такой праздник прямо коснулся меня. Меня нарядили в неудобное чёрное сукно с золочёными пуговицами поверх белой рубашки с тесным воротом и вручили прозрачный перевёрнутый кулёк срезанных цветов. Эти цветы в предсмертной горячке пели удушливо и пряно, тревожа обоняние и созывая пчёл на последний пир — каждой досталось бы в довесок по нескольку крупинок нехитрой цветочной жизни. Но лазоревые завитки надрывались напрасно: пчёлам тут взяться неоткуда. Я с сомнением посмотрел на кулёк и хотел вернуть его обратно.
— Почему убили цветы?
— Так положено. Эти цветы ты подаришь надзирателю.
— Зачем?
— Чтобы он хорошо тебя стерёг двенадцать лет.
— Разве я что-то натворил?
— Ты вырос, и теперь у тебя будет то, что в книжках называют лучшими годами жизни. Но хорошие люди делятся всем лучшим. Ты ведь хороший человек?
— Да... Наверное.
— Поэтому ты отдашь свои лучшие годы обществу, а надзиратель тебе за это позвенит в колокольчик. Тебе нравятся колокольчики?
Я вновь посмотрел на кулёк.
— Они лучше, когда живые.
— Теперь ты понял, почему их нужно отнести надзирателю?
Я замолчал, сбитый с толку. Во всём этом была какая-то простая правда, но я не мог её понять. Почувствовать жар умирающих цветов — мог. А понять...

— Заключённый Ил-Лиорве, выйти из строя!
Я немного помедлил и сделал шаг вперёд. Всегда нужно чуть медлить. Так ты показываешь, что подчиняешься с неохотой — это позволит прожить лишний день без больших неприятностей. А дней, как зубов, лишних не бывает.
— Почему отказываемся от работы, Ил-Лиорве? Никак, свободу почувствовали?
Что ни говори, выйдет плохо. Остаётся сказать правду:
— Я не могу убивать цветы, господин надзиратель.
— Пожалуйте, какая чувствительность! Где была ваша чувствительность, Ил-Лиорве, когда вы лишали жизни товарища?
— Товарища было можно, господин надзиратель. Его жизнь оплачена...
— Проигрался, что ли? — приподнял бровь человек в чёрном с зо́лотом в петлицах.
— ...Кулём мёртвых цветов, — закончил я.
— Не путайте личный долг с общественным, Ил-Лиорве, — наставительно возразил обладатель золочёных петлиц. — Теперь общественный долг требует от вас заготовлять цветы к осеннему празднику. Или вам больше нравится опорожнять выгребные ямы?
Кто подвизается на золотарной работе, тот и ночует возле отхожего ведра. Ниже пола не упасть, и человек в чёрном это знает. Я знаю, что во всём этом есть какая-то простая правда — продолжение той первой правды, пахнущей осенью и умирающими цветами. Но понять...
— Моя жизнь тоже оплачена, господин надзиратель, — я заставил себя улыбнуться и сделать шаг вперёд. — И ваша тоже.
— Вернитесь на место, Ил-Лиорве, — холодно приказал человек в чёрном. Рука его легла на застёжку кобуры.
— Моё место — с теми цветами, господин надзиратель! — я сорвался с места. Кажется, я прикусил язык на последнем слове, когда в бок что-то ударило, точно в колокол. Мгновением позже я глубоко вонзил большие пальцы в глаза чёрного человека.
Говорят, у пули есть останавливающее действие. Но она не может остановить того, кто давно мёртв.

И я увидел небо. Оно было по-весеннему нежное, и лазоревые завитки его напомнили мне о колокольчиках. Вовсе не таких громких, как медный колокол в боку. Небесные колокольчики звенели тонкими переливами, и как-то сразу чувствовалось, что эту красоту нельзя срезать и обернуть в кулёк. Я без усилия улыбнулся красоте и понял наконец, что такое правда. Правда — это смерть. Но правду нужно пережить.

 1 высказывание    8   2017   Проза   Сочинения

О пользе сжигания книг

Лучшие книги следует сжечь первыми. Лучшими назовём такие, о которых всякие просвещённые люди говорят с оттенком значительности или придыхания: вот-де книга на все времена! Сжечь такие книги следует по двум причинам. Во-первых, ничего вечного не бывает, и сжигание книг убережёт нас от глупого и опасного заблуждения, будто письмена на сшитых листках оказываются полнее и выше, чем жизнь человека. Во-вторых, сама человеческая жизнь теряется и блёкнет сравнительно с жизнью ненастоящей, заключённой в письменах, и сжигание книг убережёт нас от злого обмана, который понуждает человека искать утешение в ложных переживаниях взамен того, чтобы сознательно устраивать настоящую жизнь, данную в непосредственном восприятии и опыте.

Затем следует сжечь худшие книги. Худшими назовём такие, о которых всякие просвещённые люди говорят с оттенком небрежности или пренебрежения. Сжечь такие книги следует по двум причинам, но обе эти причины утратят причинность, когда сгорят лучшие книги. Поэтому их просто следует сжечь.

Наконец останутся средние книги. О таких книгах всякие просвещённые люди не высказываются по двум причинам. Во-первых, всякий просвещённый человек не может высказать о средней книге точно такое мнение, которое присуще просвещённым людям. Во-вторых, просвещённые люди не высказывают о средних книгах такого мнения, которое им присуще, потому что о том, какое мнение им присуще, всякий просвещённый человек не может сказать наверняка.

Средние книги следует сжечь всего по одной причине. Такие книги не лучше и не хуже настоящей человеческой жизни, поэтому говорят очевидное. А очевидное в пересказах не нуждается.

 Высказаться    11   2017   Проза   Сочинения

Женщина и мышь

(Вольное продолжение сказки «Кот, который гулял где хотел» Редьярда Киплинга в переводе Евгении Чистяковой-Вэр)

Это было очень, очень и очень давно. Дикие звери бродили по сырому и дикому лесу, но человек больше не был диким. Он построил из диких деревьев уютный дом на краю дикого леса, и сидел вечерами у тёплого очага, а жена его сучила пряжу и пела младенцу в колыбельке. Среди всех диких зверей самым диким был кот, который ходил где вздумается, и все места ему были одинаковы. Он приходил в дом, садился у очага и трижды в день получал тёплое белое молоко, но должен был за это ловить мышей и быть ласков с младенцем — всегда, всегда и всегда. Так условился он однажды с хозяевами. Вот и сегодня он пришёл из дикого сырого леса и устроился в тепле очага. Видишь, деточка? Женщина допела свою песню, мужчина крепко уснул у огня, и дома стало так тихо, что маленькая мышка осмелела и выбежала из тёмного угла.

— О, враг мой, жена моего врага и мать моего врага, твои песенки всегда вызывают мышей? — спросил дикий кот и облизнул свои дикие усы.
— Да нет же! — испуганно сказала женщина, вскочила на табурет и подобрала свои длинные волосы. — Мышь мне не друг и не слуга, а первый мой враг в этом уютном доме. Ты помнишь уговор.
Кот прыгнул, поймал мышь, но не стал её есть, а посмотрел на женщину:
— Скажи мне, почему ты так боишься этой маленькой мышки?
— Ты съешь её, когда я скажу?
— Я помню уговор.
— Тогда знай, что мышка может забраться ко мне в волосы и найти среди них особенную прядку, благодаря которой я могу петь волшебные песни. Мышка утащит эту прядку к себе в нору, в самый дальний и глубокий её уголок, и оплетёт ею пучок диких трав. И сделается в этом месте дикая-дикая воронка, которая утащит в себя и наш уютный дом, и дикий сырой лес, и дальние горы, и высокое небо, и солнце, и все звёзды на ночном небе, и все скопления звёзд в его бесконечной черноте, и саму эту черноту затащит внутрь, и время сломается и тоже провалится туда, и пустота, и бесконечность — всё окажется внутри. И не будет ничего, потому что всё упало внутрь дикой-дикой воронки, даже сама эта воронка. И тогда сказка кончится. Не будет больше никаких сказок.

Дикий кот ничего не ответил. Он съел мышь и задумчиво посмотрел в огонь, а женщина села на табурет и заплела свои длинные волосы.

 Высказаться    12   2017   Проза   Сочинения

По ту сторону

I.
Тилсаамен стоит на пригорке, держит Лооноон за руку. При них — старый сундук и дурное предчувствие. Впереди — крутой спуск и верёвочный мост с досочками, переброшенный через узкий пролив. По левую руку пролив расширяется, образуя широкое водное пространство. На другом берегу возвышается серокаменная громада особняка.
— Сейчас начнёт трясти, — отмечает Тилсаамен.
— Тише, — шепчет ему Лооноон. — Не надумай.
Мысли их сошлись и вспенили воду пролива, а скала напротив них треснула и раскололась. Передний край её бесшумно провалился в воду, увлекая особняк за собой.
— Давай на мостик, — предлагает Лооноон.
— Нельзя, — Тилсаамен качает головой. — Волна придёт с той стороны.
— И что же? — Лооноон раскидывает руки, уподобляясь птице. — Это наш сон, не её.
— Не ты ли меня остерегала? — Тилсаамен ведёт её за руку ввысь по пригорку. Не оборачиваясь, он ясно чувствует, что вода поднимается. Бегом добираются они до просёлка. Внимание их приковывает одинокий деревянный столб, что остался, видимо, со времён проволочной связи. Не помня себя, они лезут наверх. Тилсаамен надеется, что большая вода минует их убежище, а Лооноон находит это забавным.

II.
— Держись как можно крепче. Мы должны выдержать! — натужно шепчет Тилсаамен.
Вода подступает к просёлку, но вот со скрипом тормозит телега. Женщина в тёмном платке машет им рукой, удерживая поводья. Беглецы споро покидают своё убежище, повозка срывается с места.
— Да, мы уж было отчаялись, — Тилсаамен облегчённо вздыхает и улыбается. — Это было... Как послание свыше, хотя я не верю в такое.
Поездка проходит в молчании. Тилсаамен размышляет, что нужно идти в посольство, рассказать о себе, добиваться возвращения домой. Он продолжает думать, не замечая, что стоит перед обеденным столом в своём доме, а мать и отец сидят за столом и тоже молчат. Тилсаамен что-то спрашивает рассеянно, ему отвечают. При нём — старый сундук и дурное предчувствие. Лооноон не видно. Тилсаамен идёт в переднюю, снимает трубку проволочной связи. Просит соединить с отцом.
— Тил, привет.
— Привет.
— Тил, будь дома, — старческий, шамкающий голос, вовсе не такой, каким он помнится Тилсаамену.
— Я и так дома.
— Тил, пожалуйста, вернись домой, — устало-моляще произносит голос, и у Тилсаамена внутри всё холодеет. Он отнимает трубку от уха, стоя в залитой солнцем передней.

 Высказаться    13   2016   Проза   Сны   Сочинения
Ранее Ctrl + ↓