/core.php, line 2
Error 2: Use of undefined constant k - assumed 'k' (this will throw an Error in a future version of PHP)

/core.php, line 2
Error 2: Use of undefined constant k - assumed 'k' (this will throw an Error in a future version of PHP)

/core.php, line 2
Error 2: Use of undefined constant k - assumed 'k' (this will throw an Error in a future version of PHP)

/core.php, line 2
Error 2: Use of undefined constant k - assumed 'k' (this will throw an Error in a future version of PHP)

/core.php, line 2
Error 2: Use of undefined constant k - assumed 'k' (this will throw an Error in a future version of PHP)

/core.php, line 2
Error 2: Use of undefined constant k - assumed 'k' (this will throw an Error in a future version of PHP)

/core.php, line 2
Error 2: Use of undefined constant k - assumed 'k' (this will throw an Error in a future version of PHP)

/core.php, line 2
Error 2: Use of undefined constant k - assumed 'k' (this will throw an Error in a future version of PHP)

/core.php, line 2
Error 2: Use of undefined constant k - assumed 'k' (this will throw an Error in a future version of PHP)

/core.php, line 2
Error 2: Use of undefined constant k - assumed 'k' (this will throw an Error in a future version of PHP)

Город

Усть-Мигрень особенно противна весной. Снизу голая прогаженная земля, вокруг алюкобондовое убожество и долгие светофоры, сверху архангел Михаил предлагает две круглых по цене одной. Скрепя сердце и стиснув зубы добираюсь до точек, которые иногда необходимо посетить. Думаю, ядерная война бы разнообразила этот город. Как минимум, добавила живости в геометрию улиц. Идёшь себе по улице имени непонятной фамилии, а поперёк дороги подкопчённая ливерная девятиэтажка раскинула свои вонючие рёбра. И полагает выбор: обойти завал стороной или перевалить через него с вероятностью надеть себя на арматуру. Жизнь свежа и удивительна. Ей-богу, старая бестия с угреватой сыпью провинциальных городов так часто выражает свою озабоченность устами кожаных портфелей, что её следовало бы трахнуть из жалости. Найдётся сострадатель?

2018   Мысли   Проза

Непрогляд

— Потолочь-потолочь, да и в печь! — приговаривает старушка Юла, хрустя изношенными суставами. Весёлые морщинки вокруг её глаз выдают задорный норов. Говорят, она помнит вживую давно покойного острослова, который провозгласил речение на её кру́жке: «Да здравствует то, благодаря чему мы несмотря ни на что!» Провозгласил да и помер, так и не объяснив, что же это за загадочное то. Но на том стоим.

Вялым всплеском пальцев вызываю рабочее окно. Капелька товарного знака расплывается, обретая вид прямоугольника. Не могут без красивостей, индюки надутые!.. Ладно, забыто-зарыто. Посмотрим, что нам сегодня Бог послал.

«Сличить два изображения и определить степень схожести». Всего семнадцать тысяч пар. Ладно, это мы скоренько прощёлкаем, покуда никто не увёл. Главное не опалиться на «золотых» парах, которыми тебя проверяют — шиш потом в состоянии поднимешься. Так, так и ещё вот эдак. Получи, прорва! Да перебрось-ка мне ноль-семнадцать копеечек от щедрот своих.

Что дальше? О, дальше — любопытнее. Принудительная замена неправильных слов. Найти точные соответствия. Значит, стендапер... Острослов, известное дело! Как тот, который с кружки. Спикер... По смыслу — гласный. Но гласным обзывается депутат. А спикер? Пусть будет законоговоритель. Ах ты, ёж твою ять, да как неправильно-то? Я же помню статью в «Известиях» по этому запросу не далее как третьего дня! Ладно, слопано-закопано. Подломили состояние, козлы бодливые. Последнее слово: президент. Так, соберись, тряпка! Думай как Тындыск, думай с Тындыском, думай... А вот лучше не надо, мигом состояние укоротят. И где же я так согрешил, чтобы этакую канитель да дважды кряду? Была не была: самодержец!

Погоди, дай глаза протру: не привиделось? Ай да Кола, ай да сумкин сын! Отыгрался в обратную! Расцеловал бы весь этот Тындыск, да жаль, их благородия на землю отеческую редко кажутся. Зато за чистоту языка и помыслов радеют — любо-дорого.

— Ну что пыришься, аки в темя клюнутый? — Юла завсегда найдёт доброе слово. — Потолок, что ли?
— Потолок, — отвечаю, а сам, наверное, улыбаюсь глупо. Теперь состояния достаточно, чтобы раз покормили. А там и прикорнуть на полчасика можно, да с новыми силами — пространство сетевое в порядок приводить. И такое на меня благодушие нахлынуло, что решил я дух товарищеский укрепить доброю беседой:
— Слышь, Юла, а как ты толокчи нарядилась?
— Ой, давненько то было. Сынок мой первой, Ванечка, захворал по осени белой кровью. В лечебне сказали — от чизбургов этих захворал, а уж как любил их — купи, говорит, да купи! А старшенькая намедни в самый раз правила статью в лечебном вестнике нашей Сороки, где случаи белой крови надо было с чизбургами соотнести. Видите, говорит, мама, до чего баловство ваше доводит! Строгая она у меня, в отца. Отец-то...
— Ты погоди, Юла, про отца. Что за Сорока?
— Сороковой околоток города Ноябрьска, на выселках. Для своих — Сорока. Топливо там обогащали, чтобы газ в трубе дожимать. Кабы не чизбурги эти...
— А что сынишка?
— Нарядилась на толоку, чтобы лечение ему дать. А всё ж не помогло, отдал Богу душу мой Ванечка.

Оставил Юлу перебирать вехи прошлого, а сам думаю. Юла знай говорит себе, и пальцы дело знают — второе задание приканчивают.

Топливо, значит, обогащали. Какое? Да уж не мёд хмельной. Белая кровь у Юли́ного сынишки. Совпадение? Дочь правит статью в лекарском вестнике. Совпадение? В лечебне определяют хворь точно по исправленному. Ещё совпадение? А теперь «золотая» пара.
— Слышь, Юла, а ты сама веришь, что белая кровь от «чизбургов» этих?
— На что мне вера, касатик, когда проверенные источники есть? — Юла смотрит на меня где-то даже укоризненно.
Как там в старой сказке говорилось? Тут и сел печник.

А Юла хрустит изношенными суставами, приговаривает: «Потолочь-потолочь, да и в печь». И снова находит умиротворение в толоке. А я смятение мыслей унять не могу, задания перед глазами плывут. И видится мне огромная, выше неба, печь, а на боку её — чёрный знак Тындыска в жёлтом треугольнике. И исчезает в той печи всё неправильное, всё смуту наводящее. Стендаперы, спикеры, Ванечкины чизбургеры.
— Излучение, — подумал вроде про себя, но Юла встрепенулась:
— Ась?
— Что такое толока, Юла?
— Ну ты как с Луны прилетел! Известно что: взаимное вспоможение, когда работа сообща делается.
— Как излучение. Частичка толкнула другую, другая — третью, — и вот тебя прошибает град таких частичек, и делаешься ты как решето. И кровь твоя белеет.
— Вредно думаешь, Кола, — произнесла Юла бесцветно и уткнулась в своё рабочее окно. Впервые за долгое время она назвала меня по имени. Она хоть понимает?.. Нет, не так. Она понимает, что мы са́ми?!.
В левом верхнем углу моей рабочей области моргает знакомый товарный значок. В голову ты, что ли, лезешь, клякса ядовитая? А впрочем, вопрос не требует положительного ответа. Конечно, лезешь. Ищешь всё неправильное, правишь и доводишь. И нас доведёшь, как положено. Потому что мы, толочники твои, освещаем путь ищущему. За нами — темень непроглядная.

2017   Проза   Сочинения

Колокольчики

Был первый день осени, как принято считать в нашем хмуром краю. Осень — время умирания, проникнутое печальной строгостью в цветах черни и золота — цветах похоронных, которые скоро погребёт студёное серебро зимы. Недаром чернь, золото и серебро чередовали друг друга в державном убранстве, которое сопутствовало большим праздникам. Тогда впервые такой праздник прямо коснулся меня. Меня нарядили в неудобное чёрное сукно с золочёными пуговицами поверх белой рубашки с тесным воротом и вручили прозрачный перевёрнутый кулёк срезанных цветов. Эти цветы в предсмертной горячке пели удушливо и пряно, тревожа обоняние и созывая пчёл на последний пир — каждой досталось бы в довесок по нескольку крупинок нехитрой цветочной жизни. Но лазоревые завитки надрывались напрасно: пчёлам тут взяться неоткуда. Я с сомнением посмотрел на кулёк и хотел вернуть его обратно.
— Почему убили цветы?
— Так положено. Эти цветы ты подаришь надзирателю.
— Зачем?
— Чтобы он хорошо тебя стерёг двенадцать лет.
— Разве я что-то натворил?
— Ты вырос, и теперь у тебя будет то, что в книжках называют лучшими годами жизни. Но хорошие люди делятся всем лучшим. Ты ведь хороший человек?
— Да... Наверное.
— Поэтому ты отдашь свои лучшие годы обществу, а надзиратель тебе за это позвенит в колокольчик. Тебе нравятся колокольчики?
Я вновь посмотрел на кулёк.
— Они лучше, когда живые.
— Теперь ты понял, почему их нужно отнести надзирателю?
Я замолчал, сбитый с толку. Во всём этом была какая-то простая правда, но я не мог её понять. Почувствовать жар умирающих цветов — мог. А понять...

— Заключённый Ил-Лиорве, выйти из строя!
Я немного помедлил и сделал шаг вперёд. Всегда нужно чуть медлить. Так ты показываешь, что подчиняешься с неохотой — это позволит прожить лишний день без больших неприятностей. А дней, как зубов, лишних не бывает.
— Почему отказываемся от работы, Ил-Лиорве? Никак, свободу почувствовали?
Что ни говори, выйдет плохо. Остаётся сказать правду:
— Я не могу убивать цветы, господин надзиратель.
— Пожалуйте, какая чувствительность! Где была ваша чувствительность, Ил-Лиорве, когда вы лишали жизни товарища?
— Товарища было можно, господин надзиратель. Его жизнь оплачена...
— Проигрался, что ли? — приподнял бровь человек в чёрном с зо́лотом в петлицах.
— ...Кулём мёртвых цветов, — закончил я.
— Не путайте личный долг с общественным, Ил-Лиорве, — наставительно возразил обладатель золочёных петлиц. — Теперь общественный долг требует от вас заготовлять цветы к осеннему празднику. Или вам больше нравится опорожнять выгребные ямы?
Кто подвизается на золотарной работе, тот и ночует возле отхожего ведра. Ниже пола не упасть, и человек в чёрном это знает. Я знаю, что во всём этом есть какая-то простая правда — продолжение той первой правды, пахнущей осенью и умирающими цветами. Но понять...
— Моя жизнь тоже оплачена, господин надзиратель, — я заставил себя улыбнуться и сделать шаг вперёд. — И ваша тоже.
— Вернитесь на место, Ил-Лиорве, — холодно приказал человек в чёрном. Рука его легла на застёжку кобуры.
— Моё место — с теми цветами, господин надзиратель! — я сорвался с места. Кажется, я прикусил язык на последнем слове, когда в бок что-то ударило, точно в колокол. Мгновением позже я глубоко вонзил большие пальцы в глаза чёрного человека.
Говорят, у пули есть останавливающее действие. Но она не может остановить того, кто давно мёртв.

И я увидел небо. Оно было по-весеннему нежное, и лазоревые завитки его напомнили мне о колокольчиках. Вовсе не таких громких, как медный колокол в боку. Небесные колокольчики звенели тонкими переливами, и как-то сразу чувствовалось, что эту красоту нельзя срезать и обернуть в кулёк. Я без усилия улыбнулся красоте и понял наконец, что такое правда. Правда — это смерть. Но правду нужно пережить.

2017   Проза   Сочинения

О пользе сжигания книг

Лучшие книги следует сжечь первыми. Лучшими назовём такие, о которых всякие просвещённые люди говорят с оттенком значительности или придыхания: вот-де книга на все времена! Сжечь такие книги следует по двум причинам. Во-первых, ничего вечного не бывает, и сжигание книг убережёт нас от глупого и опасного заблуждения, будто письмена на сшитых листках оказываются полнее и выше, чем жизнь человека. Во-вторых, сама человеческая жизнь теряется и блёкнет сравнительно с жизнью ненастоящей, заключённой в письменах, и сжигание книг убережёт нас от злого обмана, который понуждает человека искать утешение в ложных переживаниях взамен того, чтобы сознательно устраивать настоящую жизнь, данную в непосредственном восприятии и опыте.

Затем следует сжечь худшие книги. Худшими назовём такие, о которых всякие просвещённые люди говорят с оттенком небрежности или пренебрежения. Сжечь такие книги следует по двум причинам, но обе эти причины утратят причинность, когда сгорят лучшие книги. Поэтому их просто следует сжечь.

Наконец останутся средние книги. О таких книгах всякие просвещённые люди не высказываются по двум причинам. Во-первых, всякий просвещённый человек не может высказать о средней книге точно такое мнение, которое присуще просвещённым людям. Во-вторых, просвещённые люди не высказывают о средних книгах такого мнения, которое им присуще, потому что о том, какое мнение им присуще, всякий просвещённый человек не может сказать наверняка.

Средние книги следует сжечь всего по одной причине. Такие книги не лучше и не хуже настоящей человеческой жизни, поэтому говорят очевидное. А очевидное в пересказах не нуждается.

2017   Проза   Сочинения

Женщина и мышь

(Вольное продолжение сказки «Кот, который гулял где хотел» Редьярда Киплинга в переводе Евгении Чистяковой-Вэр)

Это было очень, очень и очень давно. Дикие звери бродили по сырому и дикому лесу, но человек больше не был диким. Он построил из диких деревьев уютный дом на краю дикого леса, и сидел вечерами у тёплого очага, а жена его сучила пряжу и пела младенцу в колыбельке. Среди всех диких зверей самым диким был кот, который ходил где вздумается, и все места ему были одинаковы. Он приходил в дом, садился у очага и трижды в день получал тёплое белое молоко, но должен был за это ловить мышей и быть ласков с младенцем — всегда, всегда и всегда. Так условился он однажды с хозяевами. Вот и сегодня он пришёл из дикого сырого леса и устроился в тепле очага. Видишь, деточка? Женщина допела свою песню, мужчина крепко уснул у огня, и дома стало так тихо, что маленькая мышка осмелела и выбежала из тёмного угла.

— О, враг мой, жена моего врага и мать моего врага, твои песенки всегда вызывают мышей? — спросил дикий кот и облизнул свои дикие усы.
— Да нет же! — испуганно сказала женщина, вскочила на табурет и подобрала свои длинные волосы. — Мышь мне не друг и не слуга, а первый мой враг в этом уютном доме. Ты помнишь уговор.
Кот прыгнул, поймал мышь, но не стал её есть, а посмотрел на женщину:
— Скажи мне, почему ты так боишься этой маленькой мышки?
— Ты съешь её, когда я скажу?
— Я помню уговор.
— Тогда знай, что мышка может забраться ко мне в волосы и найти среди них особенную прядку, благодаря которой я могу петь волшебные песни. Мышка утащит эту прядку к себе в нору, в самый дальний и глубокий её уголок, и оплетёт ею пучок диких трав. И сделается в этом месте дикая-дикая воронка, которая утащит в себя и наш уютный дом, и дикий сырой лес, и дальние горы, и высокое небо, и солнце, и все звёзды на ночном небе, и все скопления звёзд в его бесконечной черноте, и саму эту черноту затащит внутрь, и время сломается и тоже провалится туда, и пустота, и бесконечность — всё окажется внутри. И не будет ничего, потому что всё упало внутрь дикой-дикой воронки, даже сама эта воронка. И тогда сказка кончится. Не будет больше никаких сказок.

Дикий кот ничего не ответил. Он съел мышь и задумчиво посмотрел в огонь, а женщина села на табурет и заплела свои длинные волосы.

2017   Проза   Сочинения

По ту сторону

I.
Тилсаамен стоит на пригорке, держит Лооноон за руку. При них — старый сундук и дурное предчувствие. Впереди — крутой спуск и верёвочный мост с досочками, переброшенный через узкий пролив. По левую руку пролив расширяется, образуя широкое водное пространство. На другом берегу возвышается серокаменная громада особняка.
— Сейчас начнёт трясти, — отмечает Тилсаамен.
— Тише, — шепчет ему Лооноон. — Не надумай.
Мысли их сошлись и вспенили воду пролива, а скала напротив них треснула и раскололась. Передний край её бесшумно провалился в воду, увлекая особняк за собой.
— Давай на мостик, — предлагает Лооноон.
— Нельзя, — Тилсаамен качает головой. — Волна придёт с той стороны.
— И что же? — Лооноон раскидывает руки, уподобляясь птице. — Это наш сон, не её.
— Не ты ли меня остерегала? — Тилсаамен ведёт её за руку ввысь по пригорку. Не оборачиваясь, он ясно чувствует, что вода поднимается. Бегом добираются они до просёлка. Внимание их приковывает одинокий деревянный столб, что остался, видимо, со времён проволочной связи. Не помня себя, они лезут наверх. Тилсаамен надеется, что большая вода минует их убежище, а Лооноон находит это забавным.

II.
— Держись как можно крепче. Мы должны выдержать! — натужно шепчет Тилсаамен.
Вода подступает к просёлку, но вот со скрипом тормозит телега. Женщина в тёмном платке машет им рукой, удерживая поводья. Беглецы споро покидают своё убежище, повозка срывается с места.
— Да, мы уж было отчаялись, — Тилсаамен облегчённо вздыхает и улыбается. — Это было... Как послание свыше, хотя я не верю в такое.
Поездка проходит в молчании. Тилсаамен размышляет, что нужно идти в посольство, рассказать о себе, добиваться возвращения домой. Он продолжает думать, не замечая, что стоит перед обеденным столом в своём доме, а мать и отец сидят за столом и тоже молчат. Тилсаамен что-то спрашивает рассеянно, ему отвечают. При нём — старый сундук и дурное предчувствие. Лооноон не видно. Тилсаамен идёт в переднюю, снимает трубку проволочной связи. Просит соединить с отцом.
— Тил, привет.
— Привет.
— Тил, будь дома, — старческий, шамкающий голос, вовсе не такой, каким он помнится Тилсаамену.
— Я и так дома.
— Тил, пожалуйста, вернись домой, — устало-моляще произносит голос, и у Тилсаамена внутри всё холодеет. Он отнимает трубку от уха, стоя в залитой солнцем передней.

2016   Проза   Сны   Сочинения

Двое во тьме

Мелькор: Они меня выгнали. И корону отобрали.
Слаанеш: Давай сделаем так, что матери эрухини будут пожирать своих детей на трупах отцов, а потом спляшут леткис, сократизируя друг друга оторванными конечностями.
Мелькор: Об этом не сложат грустной песни...
Слаанеш: Скучный ты. Тебе нужно взбодриться.

Книга снов I. Вили и Ве

I.

Чёрный человек вернулся в родные стены и дурное расположение духа. Кроме того, чтобы спать, он ничего не мог изобрести. Он погасил светильник, улёгся на скрипучую постель и зажмурился. Перед его внутренним взором замаялись и заносились нечёткие пятна света. «Я слишком близко смотрю», — подумал он и отодвинулся, но не рассчитал и упал навзничь в прилипчивую серость. Серость облепила чёрного человека со всех сторон. Он завозился, стал тяжело дышать и запутался ещё больше. «Я задыхаюсь», — подумал чёрный человек, рывком свалился с постели и открыл глаза. Он осторожно приподнялся на своём ложе, заглянул за край. На полу простёрлось светящееся нечто. «А ну, иди сюда», — раздражённо махнул рукой чёрный человек. Светящееся нечто прильнуло к нему. Он уронил голову на подушку и закрыл глаза.

II.

По разодранным обоям спускалась фиолетовая гусеница, оглашая спальню сполохами трубного гудения. Сполохи ввинчивались в уши и колебали беззащитную рыхлость мозга. «Заткнись, сука», — сказал чёрный человек. Гусеница подняла голову и показала воронкообразную пасть, растопырив многорядные зубы наподобие перил. Чёрный человек скривил лицо, прикрыл горло рукой и мысленно велел гусенице исчезнуть. Губчатая серость в прорехах обоев сыро чавкнула и проглотила гусеницу. Трубное гудение смолкло. Чёрный человек открыл глаза и посмотрел на стену. Она едва заметно подрагивала. Воображение стало неуслужливо выталкивать на поверхность образ фиолетовой гусеницы. «Чтоб ты сдохло раньше, чем родилось», — устало отмахнулся чёрный человек, повернулся на подушке и закрыл глаза.

III.

Чёрный мальчик пошёл на кухню заварить чаю. Там его ждала чёрная девочка с книгой в руках. Старая плита в углу мерцала жаром и утробно гудела. Чёрный мальчик испугался и прянул за дверь. «Плита повышается и понижается в зависимости от кирпичей», — сказала чёрная девочка. Мальчик понял, что она не шутит. «И что делать?» — спросил он, заглядывая сбоку в дверной проём. «Читать заклинание», — сказала чёрная девочка и раскрыла книгу. В жарком мерцании печи блеснуло тиснёное серебром название: Conditio Compincerionatum. Она начала читать: «Первый кирпич — радостный клич: двое несут одного. Следом кирпич — тягостный клич: двое теперь далеко. Третий кирпич — совестный клич: двое несли бы двоих! Сверху кирпич — горестный клич: первый навеки затих. Этот мой клич — наследный, этот кирпич — последний!» Чёрный мальчик съёжился, засветился и зашипел. А плита вздохнула и погасла. Чёрный человек погасил огонь и снял чайник с плиты. Возле порога сумрачной кухни он увидел что-то слабо белеющее. «Какого рожна он здесь?» — подумал чёрный человек, разглядев белый кирпич. Он не стал пить чай, вернулся в постель и закрыл глаза.

IV.

Чёрный человек стоял в каменном лесу. Круглые столбы подпирали серое небо раскидистыми фонарными дугами. Фонари не горели. Землю устилали ровные белёсые плиты, в иных темнели крышки колодцев. Руку чёрного человека кто-то тронул. «Тише», — шепнул голос. «Нет в лесу никаких разбойников», — сказал чёрный человек, чтобы ободриться. «Не надумай», — возразил ему голос. Они пошли, забирая вправо. Чёрный человек не оглядывался на спутницу, но узнал её. Иногда у неё не было имени. Сейчас он вспомнил: Ве. Впереди показалась башня, сложенная из детских кубиков. Верхний ряд зиял проёмом. «Там разбитое окно», — сказал голос. Чёрный человек проследил взглядом. «А вон там тишняк», — продолжил голос. Чёрный человек посмотрел наверх и увидел тёмное пятно, неподвижно висящее в небе. Пятно выводило его из себя. «Уйди!» — заорал он что есть мочи. Тёмное пятно дрогнуло и пропало. «От себя не уйти», — сказал голос. Чёрный человек обернулся, но рядом никого не было. На стыке каменных плит лежала книга.

V.

— Мам? — чёрный мальчик переминался на пороге кухни.
— Что, солнышко? — розовая женщина стояла у плиты, помешивая жаркое.
— А у меня никогда не было сестрёнки?
— Нет, Вили. А почему ты спрашиваешь?
— Да так, — чёрный мальчик ковырнул порог носком, — Ве...
— Что ты сказал? — розовая женщина тревожно обернулась.
— Ве, — повторил чёрный мальчик. — Она мне снится. У неё есть книга.
— Иди сюда, — розовая женщина присела и протянула руки. — Это просто сон. Хочешь хлеба с маслом?
Чёрный мальчик в её руках радостно кивнул. Розовая женщина достала из холодильника тускло белеющий кирпич и положила его на разделочную доску.
— Мама, не надо! — закричал чёрный мальчик. Нож остановился над белым прямоугольником.
— Что такое, солнышко? — ласково спросила розовая женщина. — Ты не хочешь?
— Нет, пожалуйста! — испуганно взмолился чёрный мальчик.
— Как хочешь, — пожала плечами розовая женщина. — Я себе отрежу.
Нож коснулся кирпича. Чёрный мальчик ринулся вон из кухни, но споткнулся о порог и провалился в темноту.

VI.

Чёрный человек осторожно поднял книгу. Тиснёные серебром буквы едва угадывались в отсветах серого неба. Он открыл первую страницу. На ней темнел квадрат в белой каёмке, виднелась полустёртая надпись. «Вили и Ве», — прочёл человек. Что-то приближалось из глубины квадрата. Оно кричало. Чёрный человек захлопнул книгу и отбросил на каменные плиты.
— Ты не хочешь помнить, — прошептал голос, — но ты не можешь.
— Уйди, — неуверенно сказал чёрный человек.
— Ты не хочешь назвать меня по имени? — деланно удивился голос. — Кирпичик к кирпичику! Помнишь? Первый кирпич — радостный клич: двое несут одного.
— Ве, — обречённо произнёс чёрный человек.
— Следом кирпич — тягостный клич: двое теперь далеко.
— Ро, — откликнулся чёрный человек, не владея собой.
— Третий кирпич — совестный клич: двое несли бы двоих!
— Ни.
— Сверху кирпич — горестный клич: первый навеки затих.
— Ка.
— Этот мой клич — наследный, этот кирпич — последний!
— Вероника! — выдохнул чёрный человек.
Книга открылась, страницы замелькали быстро-быстро. Чёрный человек заворожённо уставился на них и сам закружился в сгущающейся темноте.

VII.

Вильям и Вероника сидят в детской, строят замок из кубиков.
— Смотри что покажу? — Вероника улыбается, слегка шевелит пальцами и верхний ряд кубиков раздвигается. В просвет заглядывает солнце, луч его падает между детьми.
— Ух ты… — Вильям поднял брови. — А я так могу?
— Ты видишь сны с продолжением? Цветные? — спросила Вероника.
— Ну да, — сказал Вильям, повертев в руках кубик. — Только снится чушь какая-то…
— Ну почему чушь, — Вероника озорно улыбнулась. — Вот мы с тобой, например.
— Так мы же не спим! — рассмеялся Вильям.
— Почём ты знаешь? — возразила Вероника. — Вот смотри!
Она подошла к окну, потянула верёвочку и задвинула плотные занавеси. Луч света пресёкся. Потом затворила дверь.
— Что видишь? — спросила она.
— Темно, — ответил Вильям, не понимая, к чему она клонит.
— А ещё?
Вильям всмотрелся.
— Точки, — сказал он. — Цветные точки мельтешат. Темнота не совсем тёмная.
— А почему? — Вероника склонила голову набок.
— Ну… Мы так видим потому что, — предположил Вильям. — Муха видит, что свет лампочки быстро-быстро моргает, а мы не видим. Зато видим точки. Мошки, точки… — Вильям зевнул.
— Не клюй носом, — Вероника быстренько села рядом и пихнула его в бок, — не воробушек. Книга вот говорит, что мир совсем не такой, как мы его видим. Наш ум устраивает так, чтобы нам проще было понять.
— Что за книга такая? — смешался Вильям. — Ты говоришь странно.
— Со временем сам поймёшь, — Вероника повела плечами. Она устала подбирать слова.
— Ай, да ну тебя… — отмахнулся Вильям. — Важничаешь.
— Что делаете, ребятки? — мама легонько открыла дверь и вошла.
— Замок строим. — ответил Вильям торжественно. — Мы станем хранителями замка! Я буду Вили.
— А я буду Ве, — откликнулась Вероника.
— Вили и Ве, — сказала мама задумчиво, точно пробуя имена на вкус. — Надо же… Совсем как в книге.
— Да что за книга такая? — Вильям насупился.
— Со временем ты сам поймёшь, солнышко, — пообещала мама. — Как вы строите ваш замок, кирпичик к кирпичику. А пока впустите свет, глаза испортите, — она прошла к окну, потянула другую верёвочку, и занавеси раздвинулись. Солнечный луч немного сместился и упал на снимок, висящий на стене. Два безмятежных детских лица. Ниже подпись витиеватым почерком: «William et Veronica».

VIII.

Чёрный человек заворочался в постели и повернулся к стене. Сонный взгляд остановился на темнеющем квадратике между прорехами обоев. Квадратик окружало слабое свечение. Чёрный человек сердито махнул рукой. Свечение угасло, квадратик растворился среди теней. «Никого здесь нет», — подумал чёрный человек. «И тебя?» — голос огненным сполохом ввинтился внутрь черепа. «И меня, чума вас забери!» — визгливо крикнул чёрный человек и хватил кулаком о стену. Запястье полыхнуло болью, зато голова прояснилась. Чёрный человек облегчённо вздохнул, откинулся на подушку и закрыл глаза.

IX.

— Мам, а мам? — Вильям поднял голову от рисунка, который старательно выводил на чернильной досочке.
— Да?
— Почему у Тали и Ли есть папа, а у меня и Ве нету?
— Понимаешь… — мама дотронулась до виска кончиками пальцев. — Папа, он… Он далеко.
— Он сделал что-то плохое, да? — догадался Вильям, рассматривая досочку.
— Ты умён не по годам, солнышко, — мама слабо улыбнулась. — Нет, папа не плохой... Он просто видит дурные сны.
— Но ему станет лучше, правда? — Вильям вновь поднял глаза.
— Если он сам захочет.
— И тогда мы все будем вместе! Как замок, помнишь? Кирпичик к кирпичику.
— Да, — согласилась мама. — Кирпичик к кирпичику.
Вильям сильно надавил пером на чернильную досочку, и в углу стала проступать тёмная клякса. Он рассеянно взглянул на кляксу и стал проваливаться в её чернильную тьму.

X.

— Вили! — шепнула Вероника со своей кровати.
— А? — Вильям разлепил веки и повернулся.
— Давай приснимся друг другу там? — произнесла она заговорщически.
— А так можно? — он приподнялся на локте.
— Кажется, надо думать про одно и то же, когда засыпаешь. Тогда можно.
Вильям обвёл взглядом детскую. Взгляд его задержался на белеющем квадратике.
— Давай думать про снимок на стене, — предложил он.
— Давай, — согласилась Вероника. — Только ты хорошо думай, не отвлекайся. Ладно?
— Угу, — Вильям зажмурился и представил себе снимок. Два безмятежных лица: Вили и Ве. И подпись. Снимок плыл в темноте, слегка подрагивая.
Чёрный человек открыл глаза. Снимок возник перед ним: зияющая темнота в белой каёмке. Ужас объял чёрного человека. Он замахал руками, вскочил с постели и бросился вон из спальни. Остановился, перевёл дух. Прислушался. Ни звука. Заглянул в спальню. Слабое свечение угасало у изголовья. «Сука, — сказал чёрный человек и ударил в стену больной рукой. — Сука, сука». Он ударил ещё раз и ещё, чтобы ум прояснился. Страх отступил, осталась только боль. Чёрный человек проглотил болеутоляющее, запил холодным чаем, вернулся в постель. И снова закрыл глаза.

XI.

— А что, если… — холодея, подумал Вильям. Действие опередило мысль. Снимок, парящий перед ним, замутился и смешался в комок, который исчез где-то за границей зрения. Тьма обступила его со всех сторон. Он начал падать и кричать. И чем громче кричал, тем быстрее нёсся вниз. Крик заполонил собою всё, падение сделалось единственным ощущением.
— Руку! — голос врезался сквозь крик и падение, отдался в голове. — Дай руку!
Вильям выбросил руку навстречу голосу. Тонкие пальцы обвили запястье.
«Что ты сделала?! — подумал он испуганно. — Это всё из-за тебя!»
«Ничего я не делала! — отозвался голос. — Ты плохо думал. Ты всё испортил! Мы почти провалились…»
«Это я-то всё испортил?! — Вильям содрогнулся от звука собственной мысли. — Это вы вечно что-то замышляете. Это вы никогда не договариваете. Да пропади оно всё пропадом!»
Вильям яростно взмахнул руками, сбросив пальцы Ве, и тьма закружилась перед ним.
«Вили, — раздалось в голове. — Не надо. Здесь нельзя ссориться. Прости меня, я заигралась».
«Вот именно, ты заигралась, — Вильям черпал силы из набирающего силу вихря и не хотел останавливаться. — Ничего этого нет, понятно? Это. Просто. Дурной. Сон!»
Он яростно рванулся, вихрь подхватил его, неистово завертел и повлёк наверх. «Ви-и-и-и…» — отголосок чего-то отринутого затихал, пока не потонул в чернильной круговерти. Сознание Вильяма померкло.

XII.

Чёрный мальчик осторожно приподнялся на локте, заглянул за край постели. На полу простёрлось светящееся нечто. «А ну, иди сюда», — повелительно махнул он рукой. Светящееся нечто прильнуло к нему. Он откинулся на смятую постель и провалился в забытьё. Проснулся оттого, что лучик солнца подсветил веки розовым. Протёр глаза. Розовая женщина раздвинула шторы и впустила свет. Он неприятно резал глаза.
— Ребята, подъём! — весело сказала розовая женщина. — Сегодня большой день, не забывайте.
«Что ещё за день? — раздражённо подумал чёрный мальчик. — А, впрочем, какая разница…»
— Сегодня нашей озорнице Ве исполнилось… Вероника, ну подымайся, соня! Именины проспишь, — розовая женщина ласково тронула девочку за плечо. Чёрную девочку. Что-то изменилось, пока он спал. Что-то стало неправильно. Чёрный мальчик силился вспомнить, но не мог.
— Ве? — голос розовой женщины наполнился тревогой. — Ве, проснись!
Она тормошила чёрную девочку, слушала её дыхание, щупала запястье, умоляла проснуться. Но чёрная девочка лежала неподвижно. Чёрный мальчик подумал, что должен заплакать, но не смог и этого. Суета розовой женщины начала его раздражать.
— Да замолчи же ты, — произнёс он низким голосом, — сука.
Прежде незнакомое слово ещё усилило его раздражение. Он вперил в розовую женщину ненавидящий взгляд. Та переводила заплаканные глаза с бездыханной чёрной девочки на чёрного мальчика и беззвучно задрожала, зажимая рот ладонями. Свечение её сгустилось, становясь из розового фиолетовым. А чёрный мальчик вспомнил, как его зовут. Вийхем. Да и не мальчик он вовсе, что за нелепая мысль? А эта бестолковая сука… О, её он проучит позже! Да так проучит, что мало не покажется.
— Вейре, иди на кухню, — сказал он сухо. — Сдаётся мне, ты плохо без меня справлялась.
Взгляд его упал на снимок, висящий на стене: тёмный квадратик в белой кайме.
— Увешивать стены этакой-то пакостью… — Вийхем прошёл мимо фиолетовой женщины и сорвал снимок со стены.
— Отдай, — прошипела фиолетовая женщина. — Ты не смеешь…
— Вейре, — покачал головой Вийхем. — Знай своё место. Или, может, забыла? Или, может, напомнить?
— Отда-а-а-ай, — фиолетовая женщина шипела всё протяжнее, облик её начал оплывать и округляться. — Не смееш-ш-ш-шь…
— Ведьма, — скривился Вийхем. — Ну погоди…
Он двинулся на кухню. На плите стояла чёрная сковорода, под нею весело плясали голубые огоньки. В сковороде шипела яичница. Вийхем убрал огонь и схватился за ручку сковороды, отбросив яичницу. Из-за спины донеслось стрекотание. Вийхем вернулся в детскую. Фиолетовая гусеница подняла голову и ощерила воронкообразную пасть, развернув многорядные зубы. Вийхем ударил её сковородой наотмашь, потом ещё раз и ещё. «Я. Тебя. Научу. Знать. Место. Глупая. Ты. Сука», — думал он и опускал чёрную сковороду куда придётся. Фиолетовая гусеница трубно взревела. Звук ослепил Вийхема, и она бросилась наутёк. Он запустил сковороду в стену. Та надрывно звякнула и отскочила в замок из кубиков. Кубики рассыпались. На обоях остался рваный след.
— Я устал, — сказал Вийхем. — Нужно отдохнуть. Немного.
Он повалился на смятую постель и закрыл глаза. Тёмный снимок остался в его руке. А бездыханная прежде чёрная девочка легонько вздохнула и улыбнулась во сне. «Не клюй носом, — сонно пробормотала она, — не воробушек».

XIII.

Чёрный мальчик сел на кровати и потянулся. Чёрной девочки не было. Он непонимающе уставился на снимок в левой руке. Отложил его. «Странно, что мама не разбудила, — подумал он. — Сегодня же Ве именинница». Чёрный мальчик протёр глаза и поплёлся в ванную. Фиолетовая женщина лежала в наполненной ванне среди опадающей мыльной пены. Правая рука её свешивалась почти до пола. Рядом лежала пустая коричневая бутылочка без пробки.
— Мама? — позвал чёрный мальчик.
Нет ответа.
— Мама! — повысил он голос.
Он опустился рядом на колени, поднял коричневую бутылочку.
«Valium», — разобрал он название. «Почти как William», — подумал невольно.
И только затем осознал, что случилось.

XIV.

Чёрный мальчик метался по дому. В отчаянии он не знал, что и предпринять. Куда бежать, кого позвать на помощь? Сам не заметил, как очутился в детской. Роняя слёзы, сгрёб в охапку строительные кубики и стал восстанавливать замок. В верхнем ряду оставил проём, в точности как тот, что создала Ве, пошевелив пальцами. Чёрный мальчик умоляюще посмотрел на оконце. Оно оставалось затемнённым, луч света его не коснулся.
— Ве, пожалуйста, вернись! Разбуди маму. Я знаю, ты можешь. Прошу тебя, Ве. Я больше никогда не буду злиться, никогда… Прости, что оставил тебя… — голос его то и дело срывался. — Скажи, что мне делать?
«Выше», — пришла мысль. Чёрный мальчик посмотрел вверх. На потолке прямо над замком темнело круглое пятно. Оно слегка дрогнуло, затем поползло в сторону, к старому их шкафу возле двери. Остановилось у самого края. Чёрный мальчик приволок стул, подтянулся и стал шарить рукой по пыльной поверхности. Задел что-то. Книга глухо упала на пол и открылась. Он приблизился и всмотрелся. Пустая страница из плотной бумаги с прорезями. «Сюда вставляют снимок», — сообразил чёрный мальчик. Он вернулся с потемневшим квадратиком в руках, осторожно сунул уголки в прорези. Быстро замелькали страницы, книга захлопнулась. Он бережно взял книгу в руки, лёг в постель и закрыл глаза.

XV.

Чёрный мальчик стоял посреди каменного леса. Круглые столбы возносились далеко вверх, подпирая серое небо раскидистыми ветвями светильников. Они не светили, а вбирали в себя скудный свет, разлитый под низким небосводом. Под ногами матово белели ровные плиты, некоторые несли на себе круглые крышки колодцев. Впереди виднелся знакомый замок, который теперь вырос и раздался вширь. Верхнее окно светилось. «Ве!» — сердце чёрного мальчика радостно скакнуло. Ближайшая к нему тяжёлая крышка подпрыгнула от удара изнутри и сползла в сторону. Из тёмного колодца раздалось стрекотание. Фиолетовая гусеница подняла голову и издала трубный гул, от которого содрогнулось всё вокруг. Чёрный мальчик выронил книгу и бросился бежать. И чем страшнее ему становилось, тем медленнее он бежал. В какой-то миг он просто замер на месте, оцепенев от ужаса. Делать было нечего. Чёрный мальчик обернулся. Посмотрел в глаза фиолетовой гусенице, которая семенила по белёсым плитам. Та замерла и перестала гудеть. Так они стояли, пока чёрный мальчик не вспомнил: Ве, окно. Ему показалось, что до окна рукой подать. И протянул руку. Тонкие пальцы ухватили его за запястье.

XVI.

Чёрный человек рывком подскочил на разворошённой постели. Горло его сдавил немой крик, сердце учащённо забилось. Вытаращенными глазами он вперился в сумрак комнаты. Чёрный мальчик и чёрная девочка стояли у стены, держась за руки. На полу лежала книга, открытая на первой странице. Фиолетовая гусеница покачивалась рядом. Зубы в отверстой пасти подрагивали. «Бежать!» — подумал чёрный человек и сорвался к двери. Гусеница заревела, то повышая, то понижая тональность. В утробном гуле стали различимы отдельные звуки: «Ви-и-и-и… Ве-е-е-е… Ви-и-и-и… Ве-е-е-е…» Звук настиг чёрного человека, ввинтился в мозг тысячей свёрл, заставил завопить и упасть на четвереньки. Звуковой поток прошёл выше, и чёрный человек кое-как добрался до кухни. Там он опёрся на стол и поднялся. «Дайте же мне, наконец, уснуть!» — заорал он. Взгляд его упал на столовый нож. Чёрный человек схватил нож в кулак и стал колотить по столу, всё повторяя: «Сука. Сука. Сука». Из двери донеслось стрекотание. «Я. Просто. Хочу. Уснуть!» — сказал чёрный человек и резко опустил голову на кулак с выставленным ножом. Лезвие вошло в левую глазницу. Чёрный человек разок всхрапнул и затих. А в спальне чёрного человека фиолетовая гусеница стала уменьшаться и опадать, свечение её из фиолетового смягчилось до розового, проступили знакомые очертания. Свечение угасло, и появилась она. Вейре. Мама. Она смотрела на чёрного мальчика и чёрную девочку, которые держались за руки. Лица их светлели. Светлел и снимок в раскрытой книге. Полный нежности взгляд Вейре согрел их двоих. Вили и Ве. Вильям и Вероника. Трое встали вокруг книги и взялись за руки.
— Всё закончилось? — спросил Вильям.
— Да, солнышко, — ответила Вейре. — Больше не будет дурных снов.
— А мы увидим папу?
— Да, — задумчиво молвила Вейре, — если он сам этого захочет.
— Надо прочитать заклинание, — напомнила Вероника.
— Всем вместе, — сказала Вейре.
«Первый кирпич — радостный клич: двое несут одного. Следом кирпич — тягостный клич: двое теперь далеко. Третий кирпич — совестный клич: двое несли бы двоих! Сверху кирпич — горестный клич: первый навеки затих. Этот мой клич — наследный, этот кирпич — последний!» Пока они читали нараспев, спальня наполнилась нечёткими пятнами света. Они сливались и переливались, пока всё вокруг не исчезло в переливчатом сиянии. С последними словами сияние поглотило читающих и погасло.

XVII.

Распорядитель открыл дверь дежурным ключом и пропустил вперёд двоих нанимателей. Юношу и девушку.
— Ну-с, извольте видеть, — глотая окончания, пробасил распорядитель, — две комнаты, уборная и кухня. Здесь, правда, не прибрано. Мы ничего не трогали.
— Не беда, — беспечно махнул рукой юноша. — Обживёмся. Да, а кто тут жил прежде?
— Странный жил человек, — ответил распорядитель неохотно. — Затворник. Не то чтобы очень шумный, но по ночам иногда… А однажды внезапно съехал, даже за текущий месяц не внёс. Оно, наверное, и к лучшему.
— Как таинственно, — хихикнула девушка. Она успела заглянуть во все двери и только что скрылась в последней. — Так вы говорите, съехал?.. Ой, Тали, смотри, какая прелесть!
— Что там, Ли? — спросил юноша, входя.
Девушка держала в руках снимок. Два безмятежных детских лица. И подпись изящным почерком.
— Вильям и Вероника, — прочла девушка. — Любопытно, кто и зачем его здесь оставил?
— Наверное, прежний наниматель в спешке обронил, — заметил юноша. Он скользнул взглядом по снимку и повернулся к шнурам от занавесей.
— Не правда ли, они прелестны?
Юноша снова взглянул на снимок.
— Недолюбливаю детей, — напомнил он с кривой улыбкой.
— Да брось, все мы были детьми, — рассмеялась девушка. — И я. И ты тоже.
— Это меня и пугает, — хмыкнул юноша.
— Молодые господа удовлетворены? — осведомился распорядитель. Он стоял у порога.
— Вполне, — откликнулся юноша. — Ли?
— Мне кажется, я их откуда-то знаю, — сказала девушка, разглядывая снимок. — Впрочем, будет время об этом подумать. Тали, давай впустим свет!
Юноша раздвинул занавеси, а девушка оставила снимок на подоконнике.

2015   Проза   Сочинения

Изнанка весны

Весна в городе — обратная сторона пробуждения природы. Здесь удлинняющемуся дню не виден её истинный лик, ещё тёплый ото сна, умытый талыми водами. Здесь рассвет года ничто не красит. Снежные наносы то превращаются в грязь, то вновь застывают, повинуясь схватке двух сезонов. Истаивая, открывают земную неустроенность, обнажают весь многочисленный сор, оставленный людьми и их менее разумными охвостьями. В тягучих лужах цвета кофе с молоком, подёрнутых радужной плёнкой нефтяных разводов, тонут останки дорожного полотна, уносимые в безвестность замызганных обочин.

Город, каким его делают люди. Отечественники слишком горды, чтобы убирать за собой и теми, кого приручили, содержать дорожное хозяйство в исправности и благополучии. Пускай земля подле мусорниц усеяна бумажками, битыми склянками и разной мелкой дребеденью, но зато у нас ракеты, зато у нас космос и победительные рапорты в новостном ящике! Лишь на берегу реки, покойной и умиротворённой под истончающимся, чернеющим льдом, разум отстраняется от ветхого асфальта и сумрачного бетона, уступая место мысли легкокрылой и необременённой земною суетностью.

Весенний город хорош полусонными, прохладными утрами, когда пыльные дворы, окружённые блёклыми коробами многоэтажек, почти безмолвны. Тогда с ним проще быть в ладу. Мириться и прощать.

2014   Проза   Сочинения   Увидел

Понедельник

Ночь. Беспокойные, тревожные сны перемежаются краткими пробуждениями. Смысл виденного смазывается, ускользает, но остаётся гнетущее чувство. Что-то будет. Утро поначалу, казалось, не оправдывает предчувствий, но стоило только переступить порог заводской проходной, как череда суетных совпадений подхватывает и вовлекает в круговерть, вынырнуть из которой получается лишь когда стрелки отмеряют шестой час пополудни. Значит, вновь пора спешить, забыв об ужине, чтобы поспеть на вечерние занятия.

Натужно движется вечерний город. Искуситель настораживает ловушку, и я охотно в неё попадаюсь, становясь вторым в троице, променяв холодный гранит познания на уютный полумрак заведения в восточном вкусе. Кружка тёмного да кружка светлого сообщают мыслям плавное, размеренное течение, напряжённость уходит. Погожий вечер и мягкий блеск предзакатного солнца воодушевляют на труд и на подвиги, и четверть часа скорого шага приводит меня на середину занятия. С подходящим настроем легко наверстать и даже несколько опередить его течение.

2013   Жизнь   Заботы   Проза
Ранее Ctrl + ↓